Г. Медынцева

Тургеневские реликвии
И.С.Тургенев.Фотография К.Бергамаско. Петербург. 1874. С автографом: «С.П.бург. Май 1881. Иван Тургенев» Тургеневские реликвии на экспозиции «Немое красноречие вещей» (2009)

I.
«Красивая трость с набалдашником из слоновой кости»
(Трость Тургенева)

 

«…кто все детали передаёт – пропал; надо уметь схватывать одни характеристические детали; в этом одном и состоит талант, и даже то, что называется творчеством».
И.С.Тургенев – Я.П.Полонскому.
10/22 сентября 1882

 Большая часть личных вещей Тургенева, и прежде всего фамильных, находится в музеях Орла и Спасского-Лутовинова. Это, в том числе (не считая мебели), такие знаковые вещи, как фамильная старинная икона Спаса Нерукотворного, мантия и шапочка доктора Оксфордского университета, охотничьи принадлежности.

В Литературном музее хранится единственно лишь трость писателя, зато она и единственная в своем роде деталь, воистину характеристическая, для воссоздания зрительного образа Тургенева. Если попытаться реконструировать его облик через один предмет, то трудно подобрать что-то более подходящее. И хотя трость – привычный атрибут туалета для той эпохи и носили её многие писатели, пожалуй, ни для кого из них она не является настолько знаковой и никому она так не идёт. Кого, как не Тургенева – джентльмена, барина, аристократа, красавца, огромного роста и могучего телосложения, представляешь себе с элегантной тростью.

«… Сколько Иван Сергеевич ни умерял гигантский размах своих богатырских ног,–вспоминает современник,следовать за ним приходилось чуть не бегом. Он начнет фразу над ухом и кончит ее за несколько аршин впереди; остановится, подождет и опять исчезнет в пространстве»[1].

И.С.Тургенев. Фотография [Тиссье]. Париж. 1861  И.С.Тургенев. Фотография С.Левицкого. Петербург. 1880

 Между тем, существует едва ли не единственная фотография, где Тургенев запечатлён с тростью (к тому же не похожей на нашу). А поскольку снимок поздний и писатель выглядит на нём старше своих лет, она воспринимается скорее как признак возраста. Меньше всего она ассоциируется и с мучившими его долгие годы приступами подагры, когда он явно не мог без нее обходиться.

Тем не менее именно трость – независимо от того, насколько часто Тургенев ею пользовался, – наиболее ёмкий и выразительный символ не только его эффектной наружности и эстетства, но также его «кочевой» натуры и образа жизни, страсти к путешествиям и прогулкам, составляющей писательскую и человеческую сущность этого «русского скитальца» и «вечного странника».

Трость Тургенева. Дерево, слоновая кость 

Характеристической деталью трость выступает и в творчестве Тургенева.

В «Отцах и детях» она прямо-таки врезается в память в блистательной сцене вызова Базарова на дуэль Павлом Петровичем Кирсановым. Трость фигурирует здесь четыре раза.

«— Я должен извиниться, что мешаю вам в ваших ученых занятиях, — начал он, усаживаясь на стуле у окна и опираясь обеими руками на красивую трость с набалдашником из слоновой кости (он обыкновенно хаживал без трости), — но я принужден просить вас уделить мне пять минут вашего времени... не более».

Кстати, в точности такая же «красивая трость с набалдашником из слоновой кости», принадлежавшая самому Тургеневу, и находится в собрании Литературного музея. В этой фразе, несколькими словами воссоздающей образ П.П., она символ его элегантности и джентльменства, как и трость автора романа. Ремарка в скобках — как выяснится, содержащая скрытую угрозу, — что «он обыкновенно хаживал без трости», — намёк на другую её функцию, агрессивную. На согласие Базарова принять вызов

«— Чувствительно вам обязан, — ответил Павел Петрович, — и могу теперь надеяться, что вы примете мой вызов, не заставив меня прибегнуть к насильственным мерам.
То есть, говоря без аллегорий, к этой палке? — хладнокровно заметил Базаров. — Это совершенно справедливо. Вам нисколько не нужно оскорблять меня. Оно же и не совсем безопасно. Вы можете остаться джентльменом... Принимаю ваш вызов тоже по-джентльменски.
Прекрасно, — промолвил Павел Петрович и поставил трость в угол». Оговорив условия, он «достал свою трость» и откланялся»[2].

Элегантная трость, презрительно превращённая Базаровым в заурядную палку, становится символом насилия и единоборства, а разница между тростью и палкой – знаком непримиримости между аристократом и плебеем.

С тростью совершаются разные действия: на неё опирается герой, одновременно демонстрируя как потенциальное оружие, ставит её в угол в знак отказа от агрессивных намерений, достает её, заканчивая визит, что служит заключительной точкой в эпизоде.

Вся сцена построена на диалоге, и настойчиво повторяющаяся деталь, меняющая положение в пространстве, придает эпизоду динамику.

Павел Петрович Кирсанов. Иллюстрация П.Боклевского к «Отцам и детям» Базаров. Иллюстрация П.Боклевского к «Отцам и детям»

В «Старых портретах» трость героя – Алексея Сергеича, человека екатерининского времени, «отставного гвардии сержанта и богатого помещика», выполняет роль сословной принадлежности (как и в случае с Павлом Петровичем), являясь одновременно атрибутом старости и болезни.

«Сам Алексей Сергеич был приземистый, пузатенький старичок с одноцветным пухлым, но приятным лицом, с ввалившимися губками и очень живыми глазками под высокими бровями. Он зачёсывал на затылок свои редкие волосики: он только с 1812 года перестал пудриться. Ходил Алексей Сергеич постоянно в сером «реденготе» с тремя воротниками, падавшими на плечи, полосатом жилете, замшевых штанах и тёмно-красных сафьянных сапожках с сердцевидными вырезами и кисточками наверху голенищ: носил белый кисейный галстух, жабо, маншеты и две золотые английские «луковицы», по одной в каждом кармане жилета. В правой руке он обыкновенно держал эмалированную табатерку со «шпанским» табаком — а левой опирался на трость с серебряным, от долгого употребления гладко вытертым набалдашником. Голосок имел Алексей Сергеич носовой, пискливый — и постоянно улыбался, ласково, но как бы свысока, не без некоторой самодовольной важности. Он и смеялся тоже ласково, тонким, как бисер мелким смехом. Вежлив и приветлив был он до крайности — на старинный екатерининский манер — и двигал руками медленно и округло, тоже по-старинному. По слабости ног он не мог ходить, а перебегал торопливыми шажками с кресла на кресло, в которое садился вдруг — скорее падал — мягко, как подушка»[3].

Всё в этом подробном описании внешности и туалета столь же подчинено созданию образа конкретного человека, как и колорита ушедшей «старинной» эпохи, «самого образа и давления времени». Упоминание «трости с серебряным, от долгого употребления гладко вытертым набалдашником», на которую опирался герой, венчает скрупулезное перечисление деталей одежды, придавая завершенность отрывку, а самой своей ритмикой усиливая и ярко выделяя именно этот предмет.

В «Песни торжествующей любви», где все привезенные Муцием с Востока редкости насыщены эротическим смыслом и служат целям обольщения, такой же тайный смысл приобретает и трость.

«С помощью слуги своего, раболепно-проворного малайца, он [Муций] показал хозяевам своим несколько фокусов, которым научили его индийские брамины. Так, например, он, предварительно скрыв себя занавесом, явился вдруг сидящим на воздухе с поджатыми ногами, слегка опираясь концами пальцев на отвесно поставленную бамбуковую трость, что немало удивило Фабия, а Валерию даже испугало..[4]

Все три фигурирующие у Тургенева трости объединяются их однотипным и ритмически построенным описанием, которое ярко отпечатывается в памяти: Павел Петрович опирался «обеими руками на красивую трость с набалдашником из слоновой кости»; Алексей Сергеич левой рукой «опирался на трость с серебряным, от долгого употребления гладко вытертым набалдашником»;Муций слегка опирался «концами пальцев на отвесно поставленную бамбуковую трость».

Но находясь каждая в своей среде, они ведут совершенно неповторимое существование.

В результате реальная трость Тургенева обогащается дополнительными смыслами, заключёнными в его литературных образах,бесконечно расширяя поле нашего воображения и рождая всё новые и новые ассоциации.

Один предмет оказывается способным воссоздать не только облик писателя, но и важнейшие стороны его жизни: стычки с «новыми людьми» (Павел Петрович –Базаров), судьба родственников (прототипов героев в «Старых портретах»), трагедия любви (Павел Петрович, Муций).


[1]Н.В.Щербань. Их воспоминаний об И.С.Тургеневе.– И.С.Тургенев в воспоминаниях современников. В 2-х т. Т. 2. М., 1983, с. 30-31

[2]Тургенев И.С. Полн. собр. соч. и писем в 28 т. 1960-1968. Соч., т. VIII, М.-Л. 1964, с.346-349

[3]Указ. соч., т. XIII, М.-Л. 1967, с.9

[4]Там же, с.58
 
Опубликовано: Русский язык и литература для школьников. 2011, № 3, с. 57-61.
 
 

II.
 
«Надо же иметь что-либо святое и заветное»
(Шкатулка В.П.Тургеневой)*

Дон Гуан
Её совсем не видно
Под этим вдовьим черным покрывалом,
Чуть узенькую пятку я заметил.

Лепорелло
Довольно с вас. У вас воображенье
В минуту дорисует остальное;
Оно у нас проворней живописца,
Вам все равно, с чего бы ни начать,
С бровей ли, с ног ли.

 
А.С.Пушкин. Каменный гость

О красивой перламутровой шкатулке для драгоценностей, или о «ларце» (так она названа женой последнего владельца, хотя это, скорее, ларчик), принадлежавшей матери Тургенева Варваре Петровне, известно лишь одно: она была передана в Литературный музей внуком В.Н.Житовой, воспитанницы В.П. (а предположительно её дочери), которой та её подарила. Но шкатулка оказалась поистине волшебной – настоящие драгоценности, когда-то в ней хранившиеся, словно не исчезли, а превратились в драгоценнейшие воспоминания не только об её владелицах, но и о великом сыне Варвары Петровны Иване Тургеневе.

Ларчик. Бронза, перламутр

Прежде всего, вспомним о других шкатулках, фигурирующих в жизни и произведениях Тургенева. Мать писателя дорожила вещами, особенно фамильными, любила «игрушечки и всякие разности по-английски». В одном из писем к сыну она интересуется судьбой дорогих ей пропаж:

«А что шкатулка отцова, чернильница, образ, благословение моё, не отыскались, а? Нельзя ли с помощию денег… Я бы не пожалела ничего. Надо же иметь что-либо святое и заветное» (Твой друг и мать Варвара Тургенева. Письма В.П.Тургеневой к И.С.Тургеневу (1838-1844). Тула: Гриф и К, 2012, с. 390-391).

Еще две шкатулки связаны с роковыми событиями в жизни Варвары Петровны и её сыновей – Николая и Ивана: они упоминаются Житовой и Тургеневым в связи с пожарами, случившимися с интервалом всего лишь в год, в 1838 и 1839.
 

Н.С.Тургенев. Фотография К.-А.Бергнера. Спасское. 1878

Во время пожара в Спасском в 1839 камеристка В.П. Анна Яковлевна Шварц спасла шкатулку Николая Тургенева с казёнными деньгами, вырвав из рук схватившего её крестьянина, что поразило благодарного Николая Сергеевича, впавшего было в отчаяние. Её поступок способствовал сближению между молодыми людьми, закончившемуся романом и открытой совместной жизнью в Петербурге. В.П. была в ярости и не признала ни этой связи, ни тем более, брака, последовавшего в 1849. А за год до пожара в Спасском, в мае 1838, произошел пожар на пароходе, на котором молодой Тургенев отправился «доучиваться в Берлин». Это жуткое происшествие – неслучайно страх смерти никогда не оставлял Тургенева и смерть стала лейтмотивом его творчества – он подробно описал 45 лет спустя в очерке «Пожар на море», за три месяца до кончины, в июне 1883, продиктовав рассказ по-французски Полине Виардо. (Не мог забыть он об этом и потому, что малодушно вёл себя тогда – слухи об его трусости мгновенно распространились в свете и поведение сына вызвало неудовольствие Варвары Петровны).

Когда женщины прыгали с корабля в шлюпку и теряли сознание, очутившись внизу, «один господин, вероятно, одуревший с перепугу, едва не убил одну из этих несчастных, бросив тяжелую шкатулку, которая разбилась, прыгая в нашу лодку, и оказалась довольно дорогим несессером. Не спрашивая себя, имею ли я право распоряжаться ею, я тотчас подарил её двум матросам, которые точно так же без всякого стеснения приняли подарок» (И.С.Тургенев. Пожар на море. – ПСС в 28 т. Соч. Т. XIV. М.-Л., 1967, с.200-201).

Житова в своих мемуарах упоминает и дорожную шкатулку, куда Варвара Петровна «собственноручно укладывала» портрет молодого Тургенева, а возможно, и наш перламутровый ларчик.

Кроме шкатулки музею достались от её последнего владельца два портрета: миниатюра маленькой девочки – Вареньки Богданович-Лутовиновой (в замужестве Житовой) и акварельный портрет 20-летнего Тургенева работы К.Горбунова* (гордость тургеневской коллекции Литературного музея), подаренный ей писателем после смерти матери (о портрете Тургенева см.: Г.Л.Медынцева. По следам портретов И.С.Тургенева. – «Русская словесность», 1998, №2, с. 73-74). Так что эти три вещи не просто неразделимы как семейные реликвии, долгое время не разлучавшиеся и передававшиеся по наследству, но и как источник связанных между собою историй и воспоминаний.

Нерасторжимая связь между реликвиями раскрывается в мемуарах В.Н.Житовой о семье Тургеневых, считающихся самыми достоверными.

Но сначала о самой её судьбе, отразившей драматическую страницу в жизни матери Тургенева. В 1833, в тяжелую пору разлада с красавцем мужем, всецело поглощённым своими любовными делами, она уезжает за границу в сопровождении молодого домашнего врача А.Е.Берса (будущего отца С.А.Толстой, жены Л.Толстого), откуда возвращается год спустя, в 1834, уже не застав Сергея Николаевича в живых. С собой она привезла младенца – девочку, оставив у себя в доме в качестве воспитанницы. По некоторым предположениям, Варенька Богданович-Лутовинова была внебрачной дочерью В.П. и Берса, рожденную якобы в отместку за неверность мужа. Так это или нет, предоставим решать биографам. Главное, что она любила и баловала её и не тиранила, как своих сыновей. В Литературном музее кроме миниатюрного портрета в раннем детстве есть две фотографии Житовой – в молодости (1856–1859) и в старости (1880-е – 1890-е).

Варенька Богданович-Лутовинова. Неизвестный художник. 1830-е. Миниатюра на кости

В 1838, когда Тургенев прислал матери из-за границы свой акварельный портрет, будущей мемуаристке было 5 лет. Примерно в этом же возрасте (скорее, чуть раньше) Варенька и запечатлена на миниатюре. Однако она хорошо запомнила волнующий момент получения акварели:

«Сходство было поразительное. И теперь помню свой крик детского восторга: «CestJean!», когда мне показали портрет. Варвара Петровна не расставалась с ним. Он всегда стоял на ее письменном столе, и когда она ездила по деревням или на зиму в Москву, она всегда собственноручно укладывала его в свою дорожную шкатулку» (В.Н.Житова. Воспоминания о семье И.С.Тургенева. – И.С.Тургенев в воспоминаниях современников. В 2-х т. Т.1. М., 1983, с.33).

И.С.Тургенев. Акварель К.А.Горбунова. До мая 1838

Жизнь портрета была полна приключений, как и жизнь его оригинала. То он путешествовал вместе с хозяйкой, покоясь в дорожной шкатулке, то тешил взор и нежился в лучах её любви, то принимал на себя удары, предназначавшиеся нерадивому сыну. Однажды, когда тот в очередной раз впал в немилость, «Варвара Петровна подошла к своему письменному столу, схватила юношеский портрет Ивана Сергеевича и бросила его об пол. Стекло разбилось вдребезги, а портрет отлетел далеко к стене. Когда взошла горничная и хотела его поднять, Варвара Петровна закричала: оставь! И так портрет пролежал от первых чисел июля до первых чисел сентября» (там же, с.68)

Житова рисует выразительный психологический портрет В.П.Тургеневой и её взаимоотношения с сыном:

«Её властолюбие  и требование поклонения ей простиралось не на одну её семью и не на один её крепостной люд. Она властвовала над всем, что окружало её и входило в какие-либо сношения с нею, и при этом она обнаруживала редкую и часто непонятную нравственную силу, покоряющую себе даже людей, не обязанных ей подчиняться.<…> При ней своего мнения, несогласного с её, никто высказывать и не смел. Один только Иван Сергеевич, её любимец, и то в самых мягких, почтительных выражениях, скорее с мольбой, чем с осуждением, высказывал ей свои желания и соболезнования. <…> При нем она была совсем иная, и потому в его присутствии все отдыхало, все жило. Его редких посещений ждали, как блага. <…> И какой это был нежный и любящий сын в тот год, как я начала его помнить! Чувства его к матери несколько изменились впоследствии, на моих еще глазах.<…> В начале же 1838 года, или в конце 1837 года, когда Варваре Петровне сделали весьма серьезную операцию, я из уст очевидцев слышала, какими нежными заботами он окружал мать, как просиживал ночи у ее постели» (В.Н.Житова. Воспоминания о семье И.С.Тургенева. Там же, с.30-31).

Подробно вспоминает она и о своей с ним тогдашней «величайшей дружбе»:

«Он очень любил меня, играл со мной, бегал по огромной зале, носил меня на руках, и сам еще был так юн, что не прочь был, не ради одной моей забавы, но и для собственного своего удовольствия, и бегать и школьничать.<…>
При этом мы оба заливались таким громким смехом, что представление наше часто обращало на себя внимание Варвары Петровны, выходившей нас унимать <…>
  Мы умолкали, и в мое утешение Иван Сергеевич сажал меня к себе на плечо и торжественно носил меня по комнате.
  Всё это происходило в то время, когда Иван Сергеевич был совсем юноша. Тогда он еще смеялся тем беззаботным, раскатистым смехом счастливого человека, и смех его был иногда так громок, что мать весьма строго и серьезно останавливала его: ««Mais cessez donc, Jean, c’est même mauvais genre de rire ainsi. Qu’est ce que ce rire bourgeois!»!» [Перестань же Иван, даже неприлично так хохотать. Что за мещанский смех!]» (В.Н.Житова. Воспоминания о семье И.С.Тургенева. Там же, с.32-33).

(Объективности ради заметим, что свое доброе и тёплое отношение к В.Н.Богданович-Лутовиновой Тургенев в последние годы жизни матери, и особенно после её смерти, по разным причинам, резко изменил. Позднее произошло внешнее примирение, но Тургенев до конца продолжал сохранять дистанцию. Впрочем, это отдельный разговор и воспоминания Житовой от этого не теряют своей ценности).

Варвара Николаевна Житова, урожд. Богданович-Лутовинова (1833–1900). Фотография А.Бергнера. Москва. 1856–1859 И.С.Тургенев. Фотография А.Бергнера. Москва. 1856

Тургенев, по всей видимости, без сожаления расстался с акварелью К.Горбунова, подарив свой портрет Житовой, ибо не принадлежал к поклонникам его таланта и пренебрежительно отзывался о работах художника.

Итак, путешествие портрета продолжалось. В 1884, вскоре после смерти писателя, В.Н.Житова, через посредничество П.В.Анненкова, разрешила опубликовать его в «Вестнике Европы» у М.М.Стасюлевича.

В отличие от Тургенева, акварель К.Горбунова была признана самым похожим и выразительным его портретом, предсказавшим в чертах юноши черты будущего писателя. Юношеский портрет Тургенева вызвал столь яркие и образные высказывания, словно чеканные формулы, что они стали его неразлучными спутниками, своего рода визитной карточкой. Близко знавшим и любившим Тургенева открывалось в портрете то, чего не в состоянии увидеть и оценить наши современники. Их отзывы подобны вспышке, освещающей невидимые обычному глазу нюансы и оттенки.

Акварель и отзывы о ней взаимно обогащают друг друга. Она вызвала к жизни вдохновенные слова, раскрывающие душу портрета, а они, в свою очередь, усиливают его магию.

Сразу после кончины Тургенева портрет обрёл второе рождение, совпавшее с началом посмертной судьбы писателя. Известный при жизни Тургенева лишь узкому домашнему кругу, он становится теперь общим достоянием, подобно выплеснувшимся на страницы журналов мемуарам, скрытым до этого от посторонних глаз.

Публикация портрета, в сочетании с вышедшими тогда же в «Вестнике Европы» статьей М.М.Стасюлевича «Юношеский портрет Тургенева», мемуарами П. В. Анненкова «Молодость Тургенева», и главное, с «Воспоминаниями о семье И.С.Тургенева» самой В.Н.Житовой, знаменуют начало новой жизни писателя, как бы завершившего круг и вернувшегося к своим истокам.

Путешествие портрета, начавшееся за границей, откуда он прислан Тургеневым матери, закончилось в Литературном музее, куда был передан внуком Житовой Л.М.Змиевым.

Изобилие интереснейших бытовых деталей, воссоздающих жизнь портрета, вписывающих его в домашнюю среду и ярко характеризующих Варвару Петровну в её взаимоотношениях с сыном, слагаются в целую новеллу. Венчается она письмом жены последнего владельца акварели, присланном в Литературный музей во время 150-летнего юбилея Тургенева в 1968. Вот отрывки из него.

«Портрет меня очаровал. Этот молодой Тургенев обаятельный, благородный, с взглядом проникающим в самую глубину сердца, с лицом необыкновенного ума и таланта, навсегда с четкостью запечатлелся в моей памяти<…>
Мне вспомнился эпизод из жизни.
  Лев Михайлович [Змиев, внук В.Н.Житовой] окончил историко-филологический факультет в Московском университете. За участие в революции 1905 года он сидел в тюрьме, потом, окончив университет, был лишен права жить в Москве. В Москве на Арбате мы поселились в 1921 году. Лев Михайлович покупал у одного букиниста редкие книги по русскому языку. Когда портрет И.С.Тургенева был у нас, очевидно, Лев рассказал об этом букинисту, тот посмотрел, потом пришел еще раз и стал уговаривать Льва продать портрет через посольство во Франции, что в посольстве к портрету проявляют большой интерес. Когда Лев Михайлович категорически отказался, твердо заявив, что портрет принадлежит России, глаза букиниста блеснули злобой, он сказал Льву Михайловичу дерзость и ушел.
  Из тургеневских вещей, сохранившихся в семье Змиевых, Лев Михайлович передал в Литературный музей перламутровый ларец, который находится на выставке.
  Миниатюра на слоновой кости. Овал. Это портрет Вареньки, сестры писателя, дочери Варвары Петровны. Варенька там изображена в раннем детстве. Сверху на тонком слое кости была маленькая трещинка.
Альбом-дневник Варвары Петровны Тургеневой, в котором очень интересные записи, сделанные ею на французском языке. Мне интересно, сохранился ли этот альбом».

К великому сожалению, эта бесценная вещь, скрепляющая и дополняющая сюжет, формирующийся вокруг В.П., – её альбом-дневник, под названием «Записи своих и чужих мыслей для сына Ивана», был насильственно разлучён НКВД с остальными вещами в 1941 (ныне хранится в РГАЛИ, Российском государственном архиве литературы и искусства). До сих пор с этим трудно примириться, тем более что дневник значится в Бюллетене ГЛМ (1935), посвященном Тургеневу.

«У меня хранится и теперь её альбом, помеченный 1839 и 1840 годами, – вспоминает Житова. – Выписываю из него несколько строк, выражающих её любовь к сыну и её тоску по нём.
[Перевод]“1839. Сыну моему Ивану. Иван – моё солнышко, я вижу его одного, и когда он уходит, я уже больше ничего не вижу; я не знаю, что мне делать. Сердце матери никогда не ошибается, и ты знаешь, Иван, чувство моё вернее рассудка”»(В.Н.Житова. Воспоминания о семье И.С.Тургенева. Там же, с.33-34).

 
А теперь попытаемся собрать отдельные фрагменты в единую картину, открывая одну за другой шкатулку-ларчик для драгоценностей, шкатулку-нессесер, шкатулку с деньгами, дорожную шкатулку (где, кстати, вполне могли поместиться все три реликвии – оба портрета и ларчик). Разного размера и назначения. Три из них сохранились в воспоминаниях и сами хранят память о своем содержимом и драматических событиях. Об одной нет никаких сведений, зато она сохранилась в реальности и ею можно полюбоваться – перламутровая поверхность так и переливается, словно освещая своим сиянием тёмный образ Варвары Петровны Тургеневой. Между прочим, ларчик сделан в виде гробика, и хотя такая форма не исключение среди шкатулок, это приобретает особый зловещий смысл применительно к Варваре Петровне, женщине умной и даровитой, несчастной и любящей матери, страдающей и оскорблённой жене и одновременной жестокой, безжалостной даже к собственным детям (не говоря уже о крепостных), не знающей удержу в своем самоуправстве.

Но главное, шкатулка-ларчик как бы задает тему смерти в нашем сюжете: две другие пережили пожар и чуть не погибли вместе с их владельцами.

Вот перед нашими глазами небольшой перламутровый ларчик Варвары Петровны. Мысленно открываем его и представляем себе достойные её богатства драгоценности. Воображение возвращает нас в прошлое В.П., рисующее историю доставшегося ей огромного наследства и цену, которую ей пришлось за него заплатить. Следующая картина – пожар на море:

«Два широких столба дыма пополам с огнем поднимались по обеим сторонам трубы и вдоль мачт; началась ужаснейшая суматоха, которая уже и не прекращалась. Беспорядок был невообразимый: чувствовалось, что отчаянное чувство самохранения охватило все эти человеческие существа и в том числе меня первого. Я помню, что схватил за руку матроса и обещал ему десять тысяч рублей от имени матушки, если ему удастся спасти меня. <…> Я с оцепенением смотрел на красную пену, которая клокотала подо мною и брызги которой долетали мне в лицо, и говорил себе: «Так вот где придется погибнуть в девятнадцать лет!» – потому что я твердо решился лучше утонуть, чем испечься. Пламя сводом выгибалось  надо мною, и я очень хорошо отличал его вой от рева волн» (И.С.Тургенев. Пожар на море. – ПСС в 28 т. Соч. Т. XIV. М.-Л., 1967, с.196, 198).

Немая участница давнего бедствия – упавшая в лодку тяжёлая шкатулка-несессер, побывавшая в руках Тургенева, исчезнувшая или (а вдруг!) где-то сохранившаяся у потомков кого-то из матросов или тех, кому он её продал.

Чуть было не погибший и чудом спасшийся сын посылает матери с дороги свой портрет, поразивший сходством с оригиналом всех домашних, в том числе 5-летнюю Вареньку, изображенную на миниатюре. 

Тургеневские реликвии на выставке «Русский скиталец» (2008)

Год спустя – пожар в Спасском, весть о котором поразила находившегося за границей Тургенева.

«Дом спасский сгорел и обрушился, – пишет В.П. сыну 56 / 1718 мая 1839. – Да!.. да!.. да!.. Спасское сгорело, начиная от церкви справа, и окружило всё по самый дядин флигель…» (Твой друг и мать Варвара Тургенева. Письма В.П.Тургеневой к И.С.Тургеневу (18381844). Тула: Гриф и К, 2012, с. 200)

«Много лутовиновского добра погибло в тот день. Почти все фамильные портреты сгорели; многое было разграблено; наружная лестница кладовой, в которой хранились драгоценные сервизы китайского и сервского фарфора и всё серебро, была забыта, а потому и уцелело всего этого весьма мало» (В.Н.Житова. Воспоминания о семье И.С.Тургенева, - А.Г.Островский. Тургенев в записях современников. М., 1999, с.43.).

К счастью, не сгорели ни тургеневский портрет, ни миниатюра Вареньки. Возможно, уцелела дорожная шкатулка. Была спасена и шкатулка с казёнными деньгами Николая Сергеевича.

Давно нет на свете владельцев этих четырёх шкатулок, участниц давних событий и хранительниц воспоминаний о них. У вещей более долгий век: одна из них даже дошла до нас, и есть надежда, что и три другие дожили до нашего времени, продолжая хранить память о далёком прошлом, и когда-нибудь (о, чудо!) дадут знать о себе.
___

Фамильные фотографии и реликвии Тургеневых на выставке «Русский скиталец» (2008)

 

*Опубликовано: Русский язык и литература для школьников. 2013, № 2

 
sideBar
 

Государственный
Литературный
Музей
на


Подпишитесь на рассылку самых свежих новостей музея!