Г.Медынцева

Дом Гоголя три года спустя*

         Исполнилось три года со дня открытия музея Гоголя, в некотором роде юбилей, и после того как споры вокруг него чуть поутихли, явилась естественная потребность осмыслить, что же у нас в конце концов получилось. У нас – ибо Литературный музей в лице Е.Михайловой (замдиректора по научной работе) и автора этой заметки принимал самое непосредственное участие в создании музея. Можно возразить, что мы лица заинтересованные и потому пристрастные. Это, конечно, так, но нам ведомо то, чего не знают лица посторонние, и наша осведомлённость и вовлечённость в захватывающий процесс работы над гоголевским музеем, надеюсь, смогут искупить завышенную, на иной, сторонний взгляд, оценку результата. К тому же нас, участников, было много, а главное, всё определил художник, в полную власть которого мы с доверием и восторгом отдались.
         Главная моя задача – показать, что в сложившихся обстоятельствах и в данное время музей получился именно таким по какой-то собственной неумолимой логике, будто направляемый невидимой рукой.
         Напомню коротко, с чего всё начиналось – историю, равно уникальную и типичную.
         Музей создавался в мучительной и напряженной борьбе, словно против него ополчились тёмные силы со страниц гоголевских повестей, и нам приходилось сражаться с ними вместе с писателем. Победа музейщиков до сих пор кажется чудом. Помогло и то, что ни одно принципиальное решение не принималось без участия музейного и научного сообщества, самых авторитетных его представителей. Регулярные обсуждения и научные заседания расширенного учёного совета продолжались около двух лет. Поэтому слишком самонадеянно с порога (в прямом и переносном смысле) отвергать результат усилий стольких квалифицированных специалистов. Каждый из них вложил все свои силы, профессиональные, душевные и физические, в общее дело, проявив максимум воли и стойкости, сделав всё от него зависящее.
         Самые бурные страсти разгорелись вокруг художественного решения. Был дружно отвергнут первоначальный сугубо выставочный вариант, предполагавший современное оборудование в виде горизонтальных и вертикальных витрин. Большинство участников дискуссии сошлись на том, что должен быть воссоздан типологический интерьер во всех пяти мемориальных комнатах, но не полностью, а с введением определенных акцентов.
         Восстановление интерьеров было продиктовано «памятью пространства», если можно так выразиться. После окончания реставрации и ремонта помещение выглядело мрачным и омертвелым. Но стоило разместить в нём мебель, как на наших глазах оно преобразилось, словно в него вдохнули жизнь, и стало совершенно ясно, как неуместны были бы витрины в этих комнатах. Казалось бы, почему этим и не ограничиться? Ведь обжили же типологические интерьеры Пушкин на Мойке и Лермонтов на Малой Молчановке и ничего другого там пока не хотелось бы видеть. Однако в случае с Гоголем это оказалось невозможно.
         Происшедшее в этом доме настолько ярко, уникально и фантастично, что кажется пьесой, сочинённой великим драматургом, и не было нужды ничего придумывать от себя – отдельные сцены так и встают у нас перед глазами.
          Многие писатели вольно или невольно как бы выстраивает свою жизнь по собственному сценарию, но с Гоголем особый случай. Театр – его страсть, актёрство – несбывшаяся мечта, и создаётся впечатление, что Гоголь собственную жизнь превращает в театр, в котором он актёр и режиссёр одновременно, а в зрителях недостатка не бывает. Весь драматизм, однако, в том, что Гоголь не играет, а буквально живёт на сцене, и это стоит ему неизмеримо дороже, чем театральным актёрам.
Концепция музея продиктована самими обстоятельствами жизни Гоголя. Дом Толстых, последнее пристанище Гоголя, где он прожил с 1848 по 1852, больше чем какой-либо другой, хранит память о писателе и самых драматических его днях. За три месяца до смерти Гоголь читал здесь «Ревизора» своим друзьям и актерам Малого театра. В этом доме совершаются две трагедии – сожжение «Мертвых душ» и смерть их создателя. Всем этим определяется и атмосфера мемориальных комнат – «монастырская тишь» дома Толстых, и главные акценты экспозиции, которые подводят своеобразный итог художественным и духовным поискам Гоголя и носят обобщающий и символический смысл.
         Все главные события связаны между собой темой прощания: чтение «Ревизора» – прощание с друзьями, сожжение «Мертвых душ» –  прощание с творчеством; смерть Гоголя – прощание России с писателем. Но трагедия оборачивается победой: сожжение рукописи – не только жертвоприношение писателя, но и победа художника. Преодоление страха смерти, постоянно преследовавшего писателя, стало победой над ней. Именно смерть вознесла Гоголя на ту духовную высоту, на которую ему не удавалось подняться при жизни. И потому дорога в бессмертие, в бесконечность стала главным итогом экспозиции. Музей задуман как место паломничества, подобно пушкинской квартире на Мойке.
         Были привлечены самые известные и опытные художники: А.Конов, Ю.Решетников, Л.Озерников и А.Тавризов, – все ученики Е.Розенблюма. Первые два, ближе познакомившись с крайне сложной и неопределенной ситуацией, вскоре отказались из-за предельно сжатых сроков. Состязание развернулось между двумя последними. По воле музейщиков и учёных был выбран проект Леонтия Озерникова, воплотившего и развившего сокровенные идеи и мечты экспозиционеров, обогатив их своей феерической фантазией.
         Главная заслуга в торжестве справедливости при выборе художественного решения принадлежит прежде всего сотрудникам музея – редкому и удивительному единодушию внутри рабочей группы и альянсу между научными сотрудниками и их директором В.П.Викуловой, которая, при всей своей царственности и властном характере, не только не оказывала на них давления, но учитывала малейшие замечания и пожелания, отстаивая их перед московскими властями. Если бы не её дипломатическое искусство и несгибаемая стойкость в отношениях с вышестоящим начальством, музей, созданный под давлением, с навязанным оформлением, был бы совершенно другим, и вряд ли пришёлся бы по душе публике хотя бы потому, что в нём отсутствовала бы атмосфера любви, согласия и взаимопонимания, связывавшая всех участников во время работы над ним. А это необходимое условие успеха (увы, трудноисполнимое). Бывают случаи полного или частичного взаимонепонимания, когда художнику и музейщикам не удаётся примирить интересы, и это не может не отразиться на общем впечатлении. Представьте себе сотрудников музея, которых постоянно раздражает своя экспозиция, которым неуютно в собственном доме. Ведь от их настроения зависят и экскурсии, и сама жизнь экспонатов, исходящая от них энергетика…
         Музейное пространство решается как спектакль, поставленный самим Гоголем. Особыми художественными средствами в музее выделено несколько образов.
         Образ «подвижнической кельи, в которой он бился и страдал до тех пор, пока вынесли его бездыханным из нее» (слова П.Анненкова о «Мертвых душах»).
         Образ дороги, объединяющий Гоголя, побывавшего во многих городах России и Европы, и его героев, спасающихся бегством, Чичикова, Хлестакова, Подколёсина. Свой последний путь в буквальном смысле слова Гоголь совершает в этом доме, добираясь ночью, со свечой в руке, через все комнаты из левой половины дома в гостиную правой половины, чтобы сжечь свою поэму, потом вернуться обратно и уже больше не выходить из той комнаты, в которой он умрёт через 9 дней (на 10-й) после сожжения рукописей.
         Образ огня, одновременно очистительного и испепеляющего.
        Образ сцены –театральной и жизненной. Те самые слушатели, которые внимали Гоголю, блистательно разыгрывавшему перед ними свою комедию, через три месяца станут зрителями уже не театрального спектакля, а жизненной драмы: из этой же гостиной они, столпившись в дверях, будут наблюдать трагедию смерти автора «Ревизора» и «Мертвых душ», разворачивающуюся в соседней комнате.
         Художественное решение основано на контрасте между реальностью быта (в пяти мемориальных комнатах воссоздан типологический интерьер с традиционной для гоголевского времени развеской) и просвечивающим сквозь него мистическим смыслом, приданным одному из предметов в каждой комнате с помощью стеклянных инсталляций и аудио-световых эффектов.

 
Прихожая  
Приёмная Гоголя  Приёмная Гоголя
Фрагмент интерьера кабинета-спальни Гоголя Зал «Ревизора»

        
         Стеклянные инсталляции, выделяющие тот или иной предмет, изготовлены так искусно и так тактично вписаны в меблировку комнат, что ничуть не противоречат ей, будто растворяясь в воздухе.
 
          
          Сундук в прихожей превращен в бричку. В нужный момент он освещается и раздаются звуки, сопровождающие путника – цоканье копыт, завывание ветра и пр. и пр., рождающие ассоциации с пушкинскими стихами («Мчатся бесы рой за роем…»).
 
          Инсталляция с камином 
          Камин в гостиной-приемной Гоголя уподоблен «часовне книги» на месте «голгофы писателя». Гаснет свет и он выступает из тьмы, освещая голубым пламенем горящие и не сгорающие рукописи. Наверху, над каминными часами, указывающими время события, в колеблющемся прозрачном дыму, – убегающие последние воспоминания, призраки тех, кто сыграл особую роль в биографии Гоголя: гр. А.П.Толстого, гр. А.Г.Толстой, Е.М.Хомяковой, о.Матвея Константиновского, а также профиль Данте, вызывающий ассоциацию с «Божественной комедией» великого неосуществленного замысла Гоголя.
 
         
         Конторке, за которой работал Гоголь, в кабинете-спальне придан сакральный смысл, благодаря символике на стекле, световым эффектам и звукам органа.
 
          
          Фрагмент экспозиции «театрального»зала
          Кресло, на котором сидел Гоголь во время чтения «Ревизора», ассоциируется с престолом Вседержителя или царским престолом, а сама гостиная-приемная гр. Толстого становится сценой и зрительным залом одновременно. Гаснет свет в гостиной, освещается символическая сцена, звучат отрывки из «Ревизора».
          В этом зале предполагалось включить посетителей музея в число слушателей Гоголя, поставив вокруг стола стилизованные стулья, но это было реализовано лишь частично, поскольку сценическая установка заняла слишком много места и стулья (а теперь банкетки) поместились вдоль противоположной ей стены, как бы вытесненные за пределы происходящего действия.
 
Общий вид «Комнаты памяти» 
          Посмертная маска писателя в «комнате памяти» отделена от нас стеклянной ширмой с изображением «лествицы», по которой мечтал подняться Гоголь («Лестницу, поскорее, давай лестницу» –  последние, по воспоминаниям, его слова).
         Заключительный (уже не мемориальный) зал был задуман как стилизованный домашний театр с подмостками и креслами: сцены из жизни Гоголя, воссозданные в мемориальных комнатах, превращались бы в сцену жизни Гоголя и его героев, а посетители – в зрителей спектаклей по гоголевским произведениям. Однако художник решил иначе: он сделался полноправным интерпретатором Гоголя наряду с прежними и современными иллюстраторами, и гоголевские герои не оставили места для театральных кресел.
        
 
         Фантасмагория гоголевского мира буквально ошеломляет (а некоторых шокирует) яркими, лубочными образами, нарочитым, вызывающим китчем. Барельефы, созданные художником музея, перекликаются с образами барельефа андреевского памятника.
Хлестаков Портрет ростовщика
Панночка
        
         В одном зале в сжатом, концентрированном виде представлены вся жизнь и творчество Гоголя глазами современного человека на фоне развернутых увеличенных панорам и перспектив Украины, Петербурга, Рима, Москвы.
 
 

          На огромном щите скомпонованы графические портреты Гоголя разного времени, а в центре, на колонне, выделено увеличенное воспроизведение его портрета раб. Ф.Моллера (1840), дополненное свечой в руке писателя; лежащая перед портретом книга отзывов ассоциируется с Псалтирью.

         Зал сконструирован в форме круга, и Гоголь вместе со зрителями оказывается в положении героя «Вия» Хомы Брута, окружённого чудовищами, от которых он пытается спастись молитвами. Это один из символов трагедии Гоголя – осаждающие его порождения творческой фантазии и невозможность избавиться от их преследования.
         Последний зал снабжен несколькими экранами, в том числе киноэкраном с непрерывной демонстрацией фильмов по Гоголю и о нём, выполненными по новейшей технологии и содержащими исчерпывающую информацию о писателе, его биографии и творчестве, а также музейных материалах (портреты Гоголя и его окружения, места его пребывания, иллюстрации к его произведениям и пр. и пр.).
         После открытия музея страсти вокруг него не только не улеглись, но напротив, разгорелись с новой силой. Мнения диаметрально разделились. Самый чувствительный удар был нанесен одним из создателей и идеологов музея Тарасом Поляковым, привлечённым к работе самим художником в качестве сценариста. Результат вступил в противоречие с блистательным авангардистским сценарием и потому подвергся не менее блистательной уничтожающей критике, на которую трудно что-либо возразить, особенно на отдельные правомерные и справедливые замечания, скорее по адресу экспозиционеров. Между тем, весь вопрос в том, насколько самостоятелен художник и способен ли он быть просто исполнителем чужого замысла. Бывают, конечно, счастливые исключения, но приходится смириться с тем, что художник – творец и в силу своей природы именно он диктует условия игры. Ему, разумеется, приходится идти на компромиссы, но он никогда не пойдёт на принципиальные уступки, не перестав быть художником, а мы не вправе от него этого требовать. Л.Озерников очень чутко прислушивался к малейшим замечаниям, охотно воспринимал и усваивал чужие наблюдения, но в главном насмерть стоял на своем. Упрёки в чрезмерном увлечении чертовщиной, звучавшие с самого начала работы, он решительно отметал, считая эту чертовщину неотъемлемой принадлежностью гоголевского мира. Впрочем, и Поляков никак её не отрицал. Основное их разногласие сводилось к тому, где позволить ей разгуляться – в мемориальной части дома, в зале «Ревизора», или же в последнем зале, который мыслился сценаристом как «читательский рай», или «Храм Просвещения». Художник предпочёл не нарушать цельности восприятия мемориальных комнат, и дал себе волю за их пределами, что и стало главной мишенью Полякова, назвавшему последний зал Пандемониумом, или Храмом Сатаны. На это, правда, можно возразить, что именно описание всякой нечисти и доставляет читателю главное наслаждение, преобразуя Храм Сатаны в «читательский рай».
         Из музея получилось, как тому и следует быть, не совсем то, что мерещилось музейщикам, совсем не то, о чем мечталось сценаристу, а нечто третье, цельное и органичное, во что воображением художника переплавились выраженные разными участниками мысли и пожелания.
         Как же воспринимается музей Гоголя теперь, по прошествии времени?
Стремительно развиваются информационные технологии, аудио- и видео-эффекты, становясь неотъемлемой принадлежностью музейного пространства, и то, что шокировало и эпатировало три года назад, стало не только привычным, но необходимым и естественным, нисколько не нарушающим мемориальности обстановки. Впрочем, продолжают бытовать две противоположные оценки: полное неприятие или безусловное одобрение.
         Мне выпала честь регулярно бывать в Доме Гоголя, в качестве члена закупочной комиссии, вместе с моим коллегой по Литературному музею Николаем Прохоровым, и мы в курсе повседневных дел гоголевского музея. С каждым посещением этот дом становится мне всё дороже и роднее. Он наполнен жизнью, и не только за счёт многочисленных посетителей музея, библиотеки, читального зала, частых музыкальных, литературных и театральных вечеров и концертов, что неудивительно – имя Гоголя притягивает к себе магнитом. Жизнью дышат сами мемориальные комнаты с их необыкновенной атмосферой домашнего уюта и камерности, таинственности и фантастичности одновременно. Всё пространство музея обвеяно любовью, на всём, буквально на каждой вещи, следы ухоженности и внимания. Нынешние хозяева служат памяти Гоголя столь же беззаветно, как служили писателю прежние хозяева Толстые, да и все без исключения его друзья и знакомые. На каждом музее всегда лежит печать того, кому он посвящён, кто как бы диктует его обитателям законы и правила поведения. Гоголь был окружён самоотверженными друзьями и такой же самоотверженности требует он и от нынешних своих спутников. Другим здесь делать нечего. И как же преданы ему те, кто здесь служит – служит в прямом и переносном смысле. Те, кто рассказывает о нём публике, и те, кто стоял у истоков музея – главная хранительница В.Н.Беляева и Е.Н.Овсянникова. У них особая роль: помимо профессиональных хранительских функций, блюсти порядок и неприкосновенность домашнего очага, каким стал этот дом для Гоголя.
         Существенно и то, что в Доме Гоголя под одной крышей уживаются и мемориальный музей, и библиотека, что многих не устраивает. А для нас, поклонников музея и его обитателей, нет ничего естественнее и отраднее такого соседства, когда писатель ежедневно встречается с читателями. Особенно это важно именно для Гоголя, жизнь которого немыслима вне общения с друзьями и почитателями.

 
Фрагмент прихожей Фрагмент интерьера приёмной Гоголя
Фрагмент интерьера «театрального» зала Фрагмент интерьера кабинета-спальни Гоголя
Сцена из «Ревизора», помещённая в горке в «театральном» зале Скульптура Анатолия Царенкова «Умирающий Гоголь». Бронза
Фрагмент зала «воплощений»

 
 
 
*Над созданием музея работали:
Руководитель проекта:директор Дома Гоголя В.Викулова
Художник: Л.Озерников
Научные консультанты: зам. директора по научной работе Литературного музея Е.Михайлова; ст.н.с. ГЛМ Г.Медынцева
Автор сценария: Т.Поляков
Экспозиционная группа: Е.Овсянникова, Д.Спевякина, Е.Митарчук, Е.Юдина, Г.Медынцева, М.Орлова, В.Беляева, В.Федякин, М.Дьяков

 

 
sideBar
 

Государственный
Литературный
Музей
на


Подпишитесь на рассылку самых свежих новостей музея!