Мир Достоевского
Г. Л. Медынцева
Начало экспозиции. Центральный раздел 1-го зала

На юбилейной экспозиции «Мир Достоевского» (1996–2000) к 175-летию со дня рождения* Литературный музей впервые с такой полнотой представил свой уникальный по объему и тематике фонд Достоевского. Это явление исключительное даже на фоне других богатейших писательских собраний музея, как исключительна героическая самоотверженность и неутомимость жены писателя А.Г.Достоевской, коллекция которой составляет основу этого фонда.

В него входят: портреты Достоевского и его окружения, родственного и литературного; виды мест его пребывания, отражающие все этапы биографии писателя и дающие картину литературной и исторической жизни России; подлинные рукописи, документы и книги (многие с автографами) – первые публикации, прижизненные издания Достоевского, исследовательская литература, в том числе из библиотек Л.Гроссмана и Г.Чулкова, труды русских религиозных философов; обширное собрание иллюстраций; репродукции и фотографии, привезенные из-за границы, с подробными пояснениями А.Г.Достоевской; мемориальная мебель и личные вещи (в частности, очки и ручка, которой были написаны «Братья Карамазовы»).

Экспозиция ставила себе задачей выстроить из массы подробностей (не утратив ни одной из них) целостную картину мира Достоевского, не похожего ни на какой другой писательский мир, с его специфической атмосферой призрачности и фантасмагоричности, напоминающей сновидение, с его переплетением вымысла и реальности.

Эту выставку можно было бы назвать итогом итогов, ибо творчество Достоевского подвело итог всему тысячелетию, вместив в себя в концентрированном виде всю мировую культуру и основы современной нам литературы и философии, а также предвосхитив эстетику авангарда.

Пафос экспозиции уместно выразить словами писателя о Пушкине, применив их к самому Достоевскому: «всемирность и всечеловечность его гения», способность «вместить чужие гении в душе своей как родные».


Фрагмент экспозиции 5-го зала

Каким же получился мир Достоевского в его музейном воплощении?

Центром этого мира оказалась личность Достоевского в разных ипостасях: великий художник, пророк и провидец, мудрец и мыслитель, психолог, герой «подполья», человек своего времени, семьянин – муж и отец.

Подобно главным героям своих романов, Достоевский был окружён множеством действующих лиц – собственными героями, которых, в свою очередь, сопровождали их литературные и реальные прототипы; писателями-современниками и кумирами давних времен; великими истолкователями его творчества; литературными и духовными наследниками; членами семьи, родственниками, друзьями и знакомыми.

Религиозная идея, лежащая в фундаменте мира Достоевского и пронизывающая всю выставку, отразилась в большинстве экспонатов, в том числе мемориальных.

Несколько ярких впечатлений, как маяки озарившие «каторжный путь» Достоевского и ставшие неисчерпаемым творческим резервуаром, сами выстроились в напряженное драматическое действие и предопределили сюжет выставки, являясь её биографическими акцентами: убийство отца, литературный дебют и «самая восхитительная минута» (встреча с Белинским), смертный приговор, каторга и ссылка, «три любви», рулетка и как венец всей жизни – триумфальное выступление на пушкинских торжествах.

Четыре жизненные вехи, соответствующие делению на залы (литературный дебют; арест, каторга, ссылка; заграничное путешествие; пушкинские торжества), играли роль биографических и хронологических ориентиров, не совпадая при этом со смысловыми акцентами. Хронологическая последовательность соблюдалась лишь в чередовании залов. Внутри же каждого зала была своя законченная хронология, в соответствии с его тематикой.


Фрагмент экспозиции 1-го зала

Выставка объединила три экспозиции Литературного музея, составляющие своеобразную трилогию, которую замыкал Достоевский. В экспозиции XVIII в. «Столетье безумно и мудро» рассматривалось влияние на Россию Западной Европы; выставка «Посол от русской интеллигенции» была посвящена посреднической миссии И.Тургенева в деле сближения обеих культур и началу проникновения русской культуры в европейскую. И наконец, выставка «Мир Достоевского» совместила в себе мотивы двух предыдущих, показав интеграцию образов европейской культуры в творческое сознание Достоевского и его определяющее влияние на западную культуру ХХ в.

Экспозиция выявляла в структуре мира Достоевского множество чужих литературных миров, ставших его неотъемлемой принадлежностью, представляла русскую и европейскую культуру как составную его часть, «встроив» её в творчество писателя.

Отзывчивость на чужое творчество – одна из отличительных черт Достоевского: книжный мир для него столь же реален, как действительность, и он мгновенно реагирует на всё, что затрагивает его воображение.

Герои Достоевского ни на кого не похожи и одновременно вызывают в памяти своих литературных двойников, отражающихся, как в волшебных зеркалах, в их изменчивых ликах. Они восходят в одинаковой степени к реальным и литературным прообразам, воплощая в себе родовые свойства русских «лишних людей», от Онегина и Печорина до Базарова, и страсти шиллеровских идеалистов, романтических злодеев и демонических героев западных писателей.

На обширном литературном пространстве Достоевского сходятся и ведут нескончаемый диалог авторы и герои разных исторических эпох, не считаясь с границами времени и места.

Лейтмотивом выставки, наряду с акцентированием основополагающих идей, была трансформация образов, тем и сюжетов европейской и русской культуры в творчестве Достоевского: писатель был показан в сопровождении своих «вечных спутников», а его герои – в окружении литературных «двойников», персонажей русской и западной литературы в иллюстрациях и изданиях XIX и XX вв.


Витрина с изданиями сочинений Гофмана и Э.По

Родство героев Достоевского с их предшественниками, русскими и иностранными, особенно очевидно при сопоставлении иллюстраций к его произведениям и к сочинениям его любимых авторов – так много общего в самой атмосфере, характерах и ситуациях.

Такое сопоставление производит необыкновенный эффект. Иллюстрации к разным писателям, сделанные разными художниками, в разные эпохи, все вместе сливаются в некую «волшебную грёзу», навеянную одним могучим воображением. Персонажи русских и европейских авторов – будь то изысканные гравюры XVIII-XIX вв. или экспрессивные работы современных художников – как по волшебству, превращаются в героев Достоевского: писатель как бы подчиняет их своей воле, заставляет жить и действовать по законам и логике своего мира, воскрешая их тем самым к новой жизни и в новом обличье. Вы будто перечитываете разом всю литературу, угадывая в лицах героев Достоевского дорогие сердцу черты их предшественников – персонажей Шекспира, Байрона, Шиллера, Гёте, В.Скотта, Бальзака, Гюго, Диккенса, Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Тургенева…


Фрагмент экспозиции с иллюстрациями П.Боклевского к «Евгению Онегину» Пушкина и Н.Кузьмина к «Маскараду» Лермонтова

Исключительная роль иллюстраций, ставшая неожиданностью для самих авторов выставки, определила её специфику и принципиальную непохожесть на все предыдущие. Иллюстрации выполняли сразу несколько функций: благодаря им рождалось необходимое ощущение ирреальности и фантастичности, а как способ истолкования они были уравнены в правах с исследовательской трактовкой.

К числу первых иллюстраторов Достоевского принадлежит П.Боклевский, создавший галерею портретов его героев в характерной для него несколько утрированной манере.


Алёша Карамазов. Иллюстрация П.Боклевского. 1880-е. Бумага, акварель

Цикл иллюстраций Н.Каразина представляет собой серию жанровых сцен, сочетающих в себе реализм, фантастичность и живописность.

Работы И.Грабаря, знаменующие смену академической иллюстрации рисунком импрессионистического толка, воссоздают религиозно-мистический дух романа «Преступление и наказание».

Офорты Сарры Шор («Бесы») насыщены экспрессией, динамикой и напряженностью.

Эффектны, красочны и декоративны иллюстрации Ю.Пименова к «Братьям Карамазовым».

Психологизм и гротескность отличает блестящие рисунки Д.Кардовского.

В иллюстрациях А.Корсаковой поражает фантасмагоричность её философских многофигурных композиций и почти пугающая достоверность психологических характеристик.

Офорты Б.Заборова и Ю.Селиверстова, представляющие собой символическую и аллегорическую интерпретацию повести «Кроткая» и «Легенды о Великом Инквизиторе», можно отнести к подлинным шедеврам.

Работы различных мастеров, иногда противоположных по своей эстетике и видению, передают самые разные оттенки творчества Достоевского, все вместе составляя определенное художественное единство. Лучшие иллюстрации, собранные на выставке, зримо подтвердили: эстетические достижения и открытия Достоевского наиболее органично впитало в себя изобразительное искусство, ставшее благодарным наследником писателя наряду с кинематографом.

Творческим приёмам Достоевского созвучна и сама природа экспозиции – в силу способности к наглядным сопоставлениям и аналогиям ей подвластно то, что подчас бывает недоступно академическому исследованию, а именно создание целостной картины, художественной и научной одновременно.

Выставка позволила проследить историю иллюстрирования – художественного постижения Достоевского – в сопоставлении с основными этапами научного изучения его творчества. Таким образом, диалог писателя и его героев с авторами и героями различных исторических эпох сопровождался диалогом истолкователей Достоевского, художников и учёных, демонстрируя «множественность» оценок и утверждая принцип «полифонизма».


Фрагмент раздела с трудами исследователей Достоевского

Исследования о писателе служили удобным ориентиром в путешествии по выставке. Сами их названия определяли ту или иную тему, организуя вокруг себя экспонируемый материал: «К вопросу о влиянии Гоголя на Достоевского», «Достоевский в художественной полемике с Толстым», «Фауст в творчестве Достоевского» (А.Бем), «Видение Германа» (М.Альтман), «Петербург Достоевского» (Н.Анциферов), «Три любви Достоевского» (М.Слоним), «Христос Достоевского» (Н.Абрамович) и т.д.

Особое место занимали труды великих духовных наследников писателя и выдающихся ученых XIX и первых десятилетий ХХ в.: Вл. Соловьева, С.Булгакова, В.Розанова, Н.Бердяева, Вяч. Иванова, Д.Мережковского, К.Мочульского, А.Бема, Г.Чулкова, М.Бахтина, Л.Пумпянского, Л.Гроссмана, А.Долинина и других, в том числе иностранных авторов. Они были представлены редчайшими изданиями, многие с автографами.

Художественные принципы выставки можно было бы назвать «разрушением эстетики» под стать художнической «дерзости» Достоевского – совмещению несовместимого, соединению документальности и точности с безудержной фантазией. Так же как Достоевский использует в качестве «строительного материала» своих произведений всё, что ему заблагорассудится, не считаясь с традиционными представлениями, так и материалы посвящённой ему выставки вступали между собой в необычные, причудливые отношения, смещая акценты и придавая особый, глубинный смысл вещам, не имеющим, казалось бы, художественной ценности. Было оправданно и естественно смешение разношёрстного и разновременного материала, немыслимое на выставках других писателей XIX в., например, Тургенева, укорененного в мире дворянской аристократической культуры, в мире красоты и эстетства, который можно воссоздать преимущественно с помощью художественно значимых вещей.

Сама коллекция, напоминающая лоскутное одеяло, накладывала печать на «поэтику» выставки: прекрасные виды Москвы и Петербурга, уникальные портреты и подлинные фотографии Достоевского, деятелей русской и западной культуры и лиц из его родственного и ближайшего окружения соседствовали с дешевыми фотооткрытками и фототипиями, искупающими свою эстетическую «второсортность» исторической и документальной значимостью; реалистические портреты и виды с работами художников ХХ в., выполненными в совершенно иной эстетике.

На выставке «Мир Достоевского» была допущена опасная, на первый взгляд, вольность: на одном пространстве сосуществовали на равных правах реальные и сочиненные лица, так что буквально разрушалась грань между вымыслом и реальностью. Именно отсюда шло ощущение фантасмагории или сновидения, когда действительность казалась иллюзией, а фантазия – явью.

Соседство иллюстраций, портретов и книг ХХ в. с историческим материалом привело к довольно рискованному, но, в конечном счете, убедительному результату: совмещению разновременных планов на одном пространстве, заставив отказаться в большинстве залов от единого историко-культурного контекста, что считалось нарушением главного музейного табу.

Достоевский «принудил» нарушить все законы и переступить через все мыслимые и немыслимые преграды. На его выставке стало почти «всё дозволено», по меньшей мере то, что не позволялось на других.

Было не просто нарушено единство времени и места – были разрушены границы времени и пространства, по примеру самого Достоевского.

Пришлось изобретать некую художественно-исследовательскую конструкцию, особую «среду обитания», в которой бы все персонажи, и вымышленные и реальные, чувствовали себя непринужденно, не поступаясь своими привычками и манерой поведения.

Оказалось, что эстетически герои и приметы разных эпох прекрасно уживаются в придуманном, искусственном времени, в этой условной декорации. Вся эта пестрая, дробная, хаотичная стихия неожиданно улеглась и даже сложилась в некую гармонию, как художественно гармонизирована и чеканна структура романов Достоевского.

Создатели выставки столкнулись с чрезвычайными трудностями – необходимостью вписаться в готовое пространственное решение залов, приспособиться к оборудованию, доставшемуся от юбилейной выставки А.Грибоедова. Было сделано всё, чтобы обратить эти препятствия в преимущества. Жёсткая форма предопределила экспозиционное решение, не только не затрудняя задачи, но и подсказывая выход из положения. Достоевскому как бы досталась одежда с чужого плеча: ему пришлось втиснуться во фрак Грибоедова. Однако, как в творчестве он не стеснялся завладевать чужими художественными мирами, так и здесь чужая одежда чудом пришлась ему впору, словно приросла к нему, и он быстро освоился (чего ему не случалось при жизни) в прекрасной, изысканной обстановке, привычной для аристократического круга литераторов грибоедовской и пушкинской поры.

В эффектном оформлении выставки, к тому же, открывался определенный смысл: изысканная форма витрин и декоративные детали, подобно дорогой оправе, придавали блеск внешне скромным и подчас неказистым, но истинно драгоценным экспонатам.


Витрина с материалами к ссылке Достоевского и публикациями «Записок из Мёртвого дома»

Выставка была выстроена на контрастном чередовании залов. Торжественная и празднично-юбилейная атмосфера пролога сменялась меланхолическим и камерным настроением раннего периода. После тревожной и напряженной кульминации – зала пяти великих романов, насыщенного фактами, событиями, лицами и идеями, следовало лирическое отступление – зал, объединивший тему европейской культуры с сюжетами заграничных поездок Достоевского. Он же служил плавным переходом к развязке: строгому и сдержанному финалу (прижизненная и посмертная слава).

Происходила и постоянная смена пространства – географического, культурного и художественного. В прологе – безграничное пространство всего читающего мира. Начало жизни и творчества – замкнутые пространства Москвы и Петербурга: московская квартира на Божедомке, Инженерное училище и кружок Белинского в Петербурге, и воображаемое пространство книжного мира. Затем географические пределы расширялись до масштабов целой России, которую сменила Европа – заграничные путешествия, совершаемые Достоевским до этого, в юности, лишь в воображении и мечтах. Наконец, действие вновь локализовалось в Петербурге и Москве, как и в начале, – и тем самым круг замыкался. Но это было уже не замкнутое пространство детских и юношеских лет: здесь Достоевский в гуще литературной жизни, в литературном окружении, среди широкой публики на литературных вечерах, перед всем русским образованным миром на пушкинских празднествах 1880 г. в Москве, а хоронит его полгода спустя весь Петербург.

Достоевский, всегда знавший «до мельчайшей точности […] изображаемую действительность», заставил и авторов выставки последовать своему примеру: она насыщена мельчайшими подробностями его текущей жизни и напоминала «очень большой роман», каким является биография писателя.

Экспозиция размещалась в шести залах Нарышкинских палат Высоко-Петровского монастыря, главного здания Литературного музея.


Фрагмент экспозиции 3-го зала

Трудно представить более подходящее место для выставки Достоевского, чем Нарышкинские палаты, будто специально предназначенные для этой цели. Само помещение предопределило её направленность и продиктовало акценты: здесь и религиозная идея, и связанные с именем и памятью Петра I философские и политические ассоциации – идея сверхчеловека, перекличка с пушкинским «Медным всадником», проблема России и Европы.

Подобно тому как на обширном литературном пространстве Достоевского сходятся авторы и герои разных эпох – так под сводами Нарышкинских палат XVII в. Высоко-Петровского монастыря, заложенного еще в XIV в., собрались на едином пространстве образы и творцы литературы и искусства разных эпох: от Шекспира и Сервантеса до Диккенса и Гюго, от Рафаэля и Тициана до художников-иллюстраторов ХХ в.

Таким образом, выставка воплотила самую сокровенную мысль Достоевского о великом значении «русской идеи», о «всемирной отзывчивости» и «всечеловечности» русской души.

В первом зале – Прологе – Достоевский представал как уже признанный всеми поколениями великий писатель и гениальный провидец. Перед зрителями проходил своеобразный парад раритетов: лучшие портреты Достоевского, наиболее выразительные иллюстрации, представляющие разные эпохи, начиная с 1890-х, самые редкие издания и реликвии, в частности документы об избрании Достоевского членом-корреспондентом Императорской Академии Наук, личные вещи писателя и его жены, мемориальная мебель из Старой Руссы, материалы, отражающие историю коллекции Анны Григорьевны Достоевской.


Центральная витрина 1-го зала с реликвиями: документами и личными вещами Достоевского из собрания А.Г.Достоевской

Во втором, самом небольшом, камерном зале «разыгрывался первый акт драмы» – завязка дальнейших событий: детские и юношеские впечатления, раннее творчество Достоевского и произведения 1850 – начала 1860-х, близкие по направленности к творчеству 1840-х. Здесь экспонировались, среди прочего, семейные реликвии: мемориальные вещи, портреты, фотографии и книги из московской квартиры Достоевских на Божедомке.


Фрагмент экспозиции 2-го зала

Третий, кульминационный зал экспозиции, посвященный пяти великим романам и воссоздающий атмосферу «царства Достоевского», особенно ярко продемонстрировал нерасторжимость литературной и частной жизни писателя, органично объединив материалы творческого и биографического характера. Наряду с рукописями, первыми изданиями и публикациями, критическими работами, портретами и фотографиями Достоевского и его современников были показаны материалы, отображающие историю первой и второй женитьбы Достоевского, его родственные связи, в том числе семейные альбомы и фотографии не только из коллекции Анны Григорьевны Достоевской, но и из собраний младшего брата Андрея Михайловича и любимой сестры Веры Михайловны Ивановой.


Центр экспозиции 3-го зала

Фокусом всего представленного в зале явился письменный стол Достоевского с рукописями и личными вещами, составивший фрагмент рабочего кабинета – образ творческой лаборатории писателя. В таком контексте окружающие этот центральный фрагмент исторические реалии – документы, портреты конкретных лиц, мемориальные вещи – как бы вовлекались в орбиту творческого сознания Достоевского, преображаясь в яркий художественный орнамент.

Другой мемориальный предмет – диван из Люблина, купленный самим писателем, с семейными фотографиями вокруг – образовал фрагмент домашнего интерьера.

Четвертый зал – Достоевский и западноевропейская культура – включал ту часть коллекции Анны Григорьевны Достоевской, которую она собрала за границей: многочисленные виды европейских городов и любимых мест Достоевского, фотографии памятников архитектуры и искусства, с комментариями Анны Григорьевны, репродукции с любимых картин писателя из Дрезденской галереи.


Витрина с фоторепродукциями любимых картин Достоевского из собрания А.Г.Достоевской и каталог Дрезденской галереи из собрания А.М.Достоевского

В пятом зале, раскрывающем публицистическую деятельность Достоевского и его роль признанного властителя дум в последние годы жизни, экспонировались, помимо документов, книг, рукописей и писем Достоевского и Анны Григорьевны, фотографии лиц из его ближайшего литературного окружения, – материалы, связанные с пушкинскими празднествами, смертью и похоронами Достоевского и увековечением его памяти, а также первые биографии писателя, исследования о нем, издания сочинений литературных и духовных последователей Достоевского в ХХ в.


Фрагмент экспозиции 5-го зала с траурными лентами и посмертными изданиями сочинений Достоевского

Фрагмент «посмертной» витрины с фотографиями сына и внука Достоевского

И «завершающим аккордом» – в шестом, последнем зале, стены которого занимали сцены из спектаклей, эскизы декораций и портреты исполнителей – являлся видеофильм, возвращающий нас к началу, к истокам, в родительскую квартиру на Божедомке. В исполнении известных актеров звучали отрывки из произведений Достоевского. В заключение слышались слова, составляющие главный пафос всего его творчества: «Страдание – да ведь это единственная причина сознания».

 

ЗАЛ I. ПРОЛОГ
Общий вид 1-го зала

Достоевский показан в ореоле славы и признания глазами своих истолкователей – художников и исследователей разных поколений на протяжении столетия, от конца XIX в. до наших дней.

Здесь были намечены основные темы и идеи, задавался тон и направленность выставки, определены ориентиры, продемонстрированы художественные принципы, установлена иерархия ценностей.

Вершина этой иерархии – портреты Достоевского, которые, как выяснилось, по своей выразительности и адекватности затмевают любые экспонаты и наряду с текстами являются самым верным ключом к разгадке его личности.


Ф.М.Достоевский. Офорт М.Рундальцова. 1904 (по фотографии М.Панова. 1880)

Иконография Достоевского – вообще явление исключительное среди писательских портретов. Удивительно не только то, что ни на одной литературной экспозиции портрет писателя не выполняет такой роли и не несёт в себе такого смысла. Поразительнее другое: портреты, созданные современными художниками, – а их большинство, и количество их беспрецедентно – не менее достоверны, а подчас отличаются большей глубиной психологического и философского проникновения, нежели работы предшественников.

Десять графических портретов (от последних прижизненных до современных), собранных в одном только первом зале, экспонировались не в виде портретной галереи, а размещались так, чтобы отовсюду на нас был устремлен взгляд Достоевского: то скорбно-трагический, мрачный, «тяжелый взор эпилептика», то задумчивый, созерцательный, отстраненный. Они передают множество оттенков одного лика, который оживает на ваших глазах, и вы наблюдаете мгновенную смену настроений на этом удивительном лице, заключающем в себе неисчерпаемый источник вдохновения для совершенно непохожих художников.


Ф.М.Достоевский. А.Корсакова. 1970-е. Бумага, уголь

Ф.М.Достоевский. Офорт С.Шор. 1970. Неточка Незванова. Иллюстрация И.Глазунова. 1956. Бумага, соус, уголь, белила

Подобно тому, как все персонажи романов Достоевского бьются над разгадкой тайны главного героя, так художники, а с ним и зрители, пытаются проникнуть в тайну творчества и личности писателя. И как отдельное мнение оказывается у Достоевского всегда односторонним, и только совокупность оценок являет истину, так и здесь – только став частью единого целого, каждая трактовка обретает свою подлинную ценность. Не теряя своей самостоятельности и оригинальности как произведение искусства, каждый портрет и каждая иллюстрация в другом своем качестве, подобно элементу мозаики, становится частью общей картины, занимая в ней единственное, как бы специально отведенное им место. Раскрыв же свою сокровенную суть во взаимодействии с другими работами, вступив с ними в диалог, открывшись перед ними, тот или иной портрет либо иллюстрация воспринимаются и в отдельности совсем другими глазами, в свете полученного о них знания.


Ф.М.Достоевский. Линогравюра В.Линницкого. 1961

В центре зала два противоположных лика Достоевского, воплощающих две противоборствующие идеи: гримаса «полубесноватого» (офорт Ю.Селиверстова) и лик «полусвятого» (литография В.Линницкого), а вокруг, образуя некое замкнутое пространство (символ одновременно монастырской кельи и тюремной камеры), – герои Достоевского в замечательных иллюстрациях ХХ в. Ближе всего к нему искушающие его демоны: обольстительный Николай Ставрогин и зловещий Великий Инквизитор.


Князь Мышкин. Иллюстрация И.Глазунова. 1956. Жёлтая бумага, смешанная техника

Иллюстрации занимали и все стены зала, встречая посетителей уже при входе. С одной стороны – сцены из «Мертвого дома» – символ «каторжного пути» Достоевского. С противоположной – символ дома, семейного очага: над диваном из Старой Руссы – изображения кабинета и дома в Старой Руссе и фотопортреты хранительницы домашнего очага А.Г.Достоевской, создавшей для писателя надёжное семейное гнездо, истинное убежище от житейских бурь и невзгод, где он находил отраду и успокоение. Среди портретов Анны Григорьевны разного времени, одной и с детьми, есть поздняя её фотография в «комнате» Достоевского при Историческом музее в окружении тех самых экспонатов, которые несколько десятилетий спустя представлены на этой выставке.

Фрагменты экспозиции 1-го зала с мебелью из Старой Руссы

Всем известно, какой верной подругой, идеальной секретаршей и помощницей была Достоевскому его жена, превратившая свою жизнь в самозабвенное служение его писательским делам, сколько сил, энергии и душевного пыла потратила она на то, чтобы собрать, сохранить, систематизировать всё, связанное с ним, а потом и с его памятью. Однако немногие способны преодолеть предубеждение против неё – она кажется слишком простенькой рядом со своими романтическими предшественницами: экзальтированной и страстной первой женой Марией Дмитриевной и роковой Аполлинарией Сусловой, и совсем не напоминает героинь романов своего мужа. Она, по собственному признанию, «не отличалась красотой, не обладала ни талантами, ни особенным умственным развитием, а образования была среднего (гимназического)». И только когда у вас перед глазами результат её стараний, до мелочей воскрешающих жизнь писателя, её подвижничество не может не вызвать благоговейного восхищения, и вы начинаете верить, что воистину Анна Григорьевна была ниспослана Достоевскому свыше.

Помимо воли создателей экспозиции жена писателя стала её героиней, соавтором и экскурсоводом, зримо (в портретах) и незримо сопровождая посетителей. Почти на каждой мемориальной вещи – печать её любовного внимания и забот: в трогательных и подробных надписях и комментариях на фотографиях, конвертах, книгах, выведенных стройным, почти каллиграфическим почерком, который ни с чьим другим не спутаешь; в заказанных ею темных гравированных переплетах изданий сочинений Достоевского на русском и иностранных языках, прижизненных и позднейших; в составленных ею самой фотомонтажах, в альбомах с газетными вырезками, в обращенных к ней дарственных надписях…

Кроме Героя и Героини зал населен множеством других действующих лиц: здесь и персонажи Достоевского, и его великие духовные наследники – русские религиозные философы ХХ в., и выдающиеся исследователи.

Портрет Достоевского работы Отари Кандаурова служил своеобразным фокусом всего представленного в зале, вобрав в себя самое существенное в духовном облике писателя. То, что кому-то кажется недостатком, – откровенная и подчеркнутая символика, превращалось в общем контексте в неоценимое достоинство именно благодаря нарочитой знаковости и обобщению. Этот портрет начинал выставку, к нему же мы возвращались, покидая её.

В этой насыщенной атмосфере чудился несмолкаемый диалог автора и героев, диалог истолкователей Достоевского, писателей и ученых, и разнообразие оценок будто сливалось в величественный многоголосый хор.

 

ЗАЛ II. ИСТОКИ
Фрагмент экспозиции 2-го зала

Специфика развития Достоевского как личности и как художника – с юных лет определившиеся творческие, нравственные и религиозные устремления, содержащие в зародыше все будущие идеи писателя, – позволила с самого же начала локализовать эти устремления, показав их истоки в конкретной, лаконичной и зрительно красноречивой форме.

Именно в детских впечатлениях Достоевского, связанных с Москвой, – домашних, внешних и книжных – угадываются корни религиозной идеи, неотторжимой от национальных и фольклорных традиций, царящих в доме, интереса к социальной проблематике (атмосфера больницы и улицы), предрасположенности к психологическим наблюдениям и мечтательству – будущему подполью.

Москва в жизни Достоевского показана как символ его религиозных идей, национальных и нравственных устоев, в противоположность Петербургу – символу разъединения, одиночества, иллюзорности мира и враждебности человеку жизненной стихии.
Московские впечатления детства и юности, определившие творческое развитие Достоевского, даны как бы за рамками сюжета, очень скупо, но всё в этой лаконичной предыстории красноречиво и весомо. Московская тема задана самими заголовками экспонируемых книг: «Хроника рода Достоевского» М.В.Волоцкого и «Воспоминания» А.М.Достоевского (о жизни в родительском доме), объединивших вокруг себя все материалы, в том числе мемориальные – из московского дома и из семьи Андрея Михайловича. Это он предусмотрительно снял фотокопии – единственные сохранившиеся портреты родителей – с пастельных работ, сгоревших во время пожара.

Рядом с видами Москвы и Подмосковья, особенно дорогими для писателя, – два любительских фотоснимка: имения Достоевских Дарового и села Моногарова, где в ограде церкви похоронен М.А.Достоевский. Эти фотографии, напоминающие об одном из самых сильных потрясений Достоевского – насильственной смерти отца, в сочетании с видом Михайловского замка, где был убит император Павел, заставляли сопоставить две эти смерти и вспомнить о теме отцеубийства в «Братьях Карамазовых».


«Московская» витрина

Связующее звено между Москвой и Петербургом – то, с чем писатель не разлучался, где бы он ни был, – царство книг, круг чтения юного Достоевского: русские и западные образцы в редких иллюстрированных изданиях XVIII – начала XIX в. Помещённые в глубину, в нишу (как и книги предыдущего зала), они подчеркивали сокровенный смысл литературных впечатлений. Веское свидетельство их влияния на Достоевского – первое выступление в печати: перевод «Евгении Гранде» Бальзака, опубликованный в журнале «Репертуар и Пантеон» (1844), рядом – не менее редкое первое издание «Бедных людей».


Круг чтения юного Достоевского

При входе в зал наш взор сразу притягивала к себе огромная арка Главного штаба в Петербурге, как символические врата в мир, в большую литературу, куда победоносно вступает молодой Достоевский.

На переднем плане замечательный портрет писателя эпохи литературного дебюта работы К.Трутовского, его товарища по Инженерному училищу, а в витрине – публикация воспоминаний художника и авторское повторение рисунка 1847.


Витрина с материалами к литературному дебюту Достоевского

Богато представленная в Литературном музее иконография Достоевского замечательна не только тем, что портреты адекватно отражают его личность, но и тем, что в каждом из них угадываются его герои. Особенно это относится к рисунку Трутовского: удивительное лицо, напоминающее в одно и то же время мечтателя из «Белых ночей» и героя «Записок из подполья», князя Мышкина и Ивана Карамазова.

С Достоевским соседствовали портреты тех, кому принадлежит особое место в творческой биографии молодого писателя: Григоровича, Некрасова, Белинского, старшего брата Михаила, друга юности И.Шидловского («прекрасное, возвышенное созданье»), знакомство с которым «подарило» Достоевского «столькими часами лучшей жизни», с которым он столько говорил о Гомере, Шекспире, Шиллере, Гофмане. Вокруг – поэтичные виды Петербурга, изумительно тонкие, воздушные акварели Н. Верещагиной-Розановой к ранним повестям и роману «Униженные и оскорблённые», работы Добужинского и Кустодиева, а также – в качестве литературных реминисценций – иллюстрации к произведениям Шиллера, Пушкина и Гоголя (кумиров и неизменных спутников Достоевского с юных лет).


Фрагмент экспозиции 2-го зала с портретами Пушкина, Гоголя и Шиллера и витриной с материалами к ранним повестям и роману «Униженные и оскорблённые»

Их портреты определяли общую направленность выставки, подчеркивая магическую власть литературы над Достоевским. Всё это вместе погружало зрителя в трепетную, призрачную атмосферу его раннего творчества. «Низвержение кумира», преодоление гоголевского влияния – наиболее важная тема этого зала наряду с литературным дебютом.



ЗАЛ III. ВЕРШИНА.
ОТ «МЕРТВОГО ДОМА» К «ВЕЛИКОМУ ПЯТИКНИЖИЮ»

Общий вид 3-го зала

То, что мы называем миром Достоевского – мир пяти его великих романов, начиная с «Преступления и наказания», – возникло не сразу, а формировалось на протяжении двух десятилетий, и всё предыдущее его творчество прямо и последовательно, не отклоняясь в сторону, вело в этот мир, с каждой ступенью приближаясь к вырастающему на наших глазах грандиозному зданию. В фундаменте этого здания заложены две стержневые идеи, к которым сходятся все многообразные, волнующие Достоевского проблемы: идея религиозная и противостоящая ей «наполеоновская идея» – идея власти, «крови по совести», всемогущества воли, рассудка и интеллекта, идея «человекобога».

«Великому пятикнижию» («Преступление и наказание», «Идиот», «Бесы», «Подросток», «Братья Карамазовы») был отведён огромный и просторный, впечатляющий своими масштабами зал Нарышкинских палат монастыря, где прежде находилась домовая церковь.

В центре возвышалось – как своеобразный вызов ненавистному для Достоевского «хрустальному дворцу» счастливого будущего – некое подобие величественного, тоже из стекла, здания пяти великих романов, объединённых в одно целое, где каждый роман был одной из его составных частей.

Внутри – обиталище их создателя, творца, замкнутого в мире образов своей фантазии.

Письменный стол Достоевского из предпоследней петербургской квартиры – с его фотопортретом и фотографией Анны Григорьевны, с личными вещами: письменным прибором, папиросами, коробкой для табака; с лежащими на нём рукописями и книгами – приобретал в этом контексте символический смысл.


Письменный стол Достоевского

На писателя, с огромных портретов работы А.Корсаковой, взирали его герои. А нашим взорам представали сцены из романов и «типы» Достоевского работы С.Шор, П.Боклевского, В.Линницкого, Д.Кардовского, А.Гурьева, вместе с первыми изданиями и фотографиями автора.


Алёша Карамазов. Иллюстрация В.Линицкого. 1961. Линогравюра

Вокруг – жизненные и литературные впечатления, послужившие материалом для творчества. Достоевский показан в разной среде, в разное время и в разном пространстве: в окружении единомышленников, друзей и антагонистов, среди каторжников и в домашней обстановке. Пространство – Россия: Петербург, Сибирь (Омск, Кузнецк, Семипалатинск), Подмосковье (Люблино).

Так же как и в прологе, здесь противостояли друг другу два образа – образ каторги и образ дома.

При входе в зал в поле нашего зрения оказывалось несколько экспонатов, воплощающих главные темы.

Из дальнего угла на нас и на созданный им мир смотрел с огромного портрета Достоевский.

В противоположном углу – бронзовая модель Медного всадника, окружённого видами Петербурга.

Прямо перед нами демонический профиль Ставрогина, а чуть дальше чудесный акварельный портрет его прототипа – неотразимого красавца Спешнева в компании других прототипов «Бесов» – Грановского и Тургенева.

За Ставрогиным – Раскольников, а издалека отчетливо выделялась фигура Наполеона.

Справа от входа – большое живописное полотно (1862), изображающее Достоевского среди каторжников.

Всё это можно было увидеть в одно мгновение, лишь окинув взглядом обширное пространство зала, и в вашем сознании запечатлевалось главное, составляющее фундамент творчества Достоевского: Петербург, каторга, наполеоновская тема.


Фрагмент экспозиции с материалами к каторге и ссылке Достоевского

Материалы, относящиеся к аресту, каторге и ссылке – поворотному моменту в творческой и житейской биографии Достоевского, – выстроены так, чтобы была очевидна их идейная и тематическая связь со всеми романами. В первую очередь они сближены в пространстве с «Бесами» и «Преступлением и наказанием». Два акварельных портрета Спешнева, выделяющихся на фоне черно-белой графики, являются ярчайшим воплощением демонического типа, от магнетической власти которого с таким трудом освобождался Достоевский.


Фрагмент экспозиции 3-го зала

Смысл творчества Достоевского передан предельно концентрированно и чётко, демонстрируя выразительные возможности экспозиционного жанра. Две противоборствующие идеи – Богочеловека и «человекобога» (сверхчеловека) обозначены, с одной стороны, гравюрой с картины А.Иванова «Христос и Магдалина» и Библией XVIII в. Около них символы добра и зла – чугунные статуэтки Дон Кихота и Мефистофеля. С другой стороны – портреты Наполеона эпох возвышения и падения, первообраза, к которому восходят герои Достоевского и их предшественники. Тому красноречивое подтверждение – помещённая рядом галерея русских литературных героев XIX в., типологически связанных с наполеоновским складом личности, в иллюстрациях художников XIX-XX вв. (Онегин, Германн, Сальери, Арбенин, Базаров, Раскольников, Ставрогин...). Их роковой взор, наполеоновский профиль, характерная поза со скрещёнными на груди руками выдают их происхождение от единого великого прототипа. Издания «Горя от ума», «Евгения Онегина», «Героя нашего времени», «Записок из подполья», рукопись Достоевского, испещрённая многократными повторениями на разный манер имени Бонапарта, и перо писателя с изображением Наполеона довершали картину.


Дон Кихот и Мефистофель. Скульптуры Ж.Готье. Каслинское литье. ХХ

«Наполеоновская идея» для Достоевского (одна из центральных идей всего творчества) – символ подчинения страстей и желаний всемогуществу интеллекта и воли, при отсутствии веры и игнорировании морали, и как результат – повторяющаяся из романа в роман схема преступления и наказания.

Религиозно-философская тема получала конкретное наполнение в материалах творческой истории «Братьев Карамазовых», связанных с совместной поездкой Достоевского и Вл.Соловьева в Оптину пустынь для беседы со старцем Амвросием. Кстати сказать, внешность молодого философа напоминала писателю изображение Христа на картине Карраччи, фоторепродукция с которой из семейной коллекции помещена рядом с фотографией Вл.Соловьева.

Литературные прототипы персонажей Достоевского и их диалог давались в сопровождении реальных прототипов (Спешнев, Бакунин, Грановский, Тургенев, старец Амвросий и др.) и в диалоге с современниками – тем же Тургеневым, Л.Толстым, Вл.Соловьевым.

В частности, в рисунках П.Боклевского к «Отцам и детям» и «Преступлению и наказанию» совершенно очевидно типологическое сходство между Базаровым и Раскольниковым – лишнее подтверждение органического родства двух романов, замеченного в свое время Н.Страховым.

Тема взаимоотношения отцов и детей, пронизывающая всё творчество Достоевского, одинаково волновала его и в житейском плане.

Фамильные реликвии, сохранившие память о лете 1866 года в подмосковном Люблине, где писатель работал над окончанием «Преступления и наказания» у своей сестры В.М.Ивановой, позволили создать образ семейного очага, придав ему двойной смысл – биографический и творческий.


Фрагмент домашнего интерьера

Фрагмент домашнего интерьера с диваном из Люблина, портретом Достоевского над ним и семейными альбомами служил в то же время воплощением и обобщением столь важной для Достоевского «мысли семейной», являющейся предметом полемики его с Л.Толстым.


ЗАЛ IV. ДОСТОЕВСКИЙ И ЕВРОПЕЙСКАЯ КУЛЬТУРА
Общий вид 4-го зала

Удивительный парадокс: ни для одного русского писателя, даже для западника Тургенева, не была столь значима европейская культура, как для одержимого «русской идеей» Достоевского. И никакой другой писатель не имел и не имеет такого влияния на западную культуру, как тот, кому был ненавистен весь жизненный уклад и идеология Запада.

Художественные и духовные завоевания Достоевского, его власть над читателем (особенно европейским) подобны победному шествию Наполеона – едва ли не единственному, с кем его можно сравнить по количеству написанных о нём книг.

Роковая изолированность Достоевского от внешнего мира – сначала унылое однообразие «детских униженных лет», «монастырская тишь» родительского дома в Москве, затем мучительные годы в стенах Инженерного училища в Петербурге, наконец, страшное десятилетие каторги и ссылки, – всё это сделало для него царство воображения, фантазии и книжные впечатления более реальными, чем действительность.

В детстве и юности Достоевский погружён в мир западно-европейской культуры, он для него «полнее, роскошнее, любовнее настоящей жизни», с которой в результате почти потеряна связь. Он внутри этого мира, где ему вольно и свободно дышится.

За границу Достоевский рвался с самого детства, «ещё тогда, когда в долгие зимние вечера, за неумением грамоте, слушал, разиня рот и замирая от восторга и ужаса, как родители читали на сон грядущий романы Радклиф, от которых я потом бредил во сне в лихорадке» («Зимние заметки о летних впечатлениях»).

12-ти лет от роду Достоевский прочел всего Вальтер Скотта, развившего в нём фантазию и впечатлительность, что, по собственному его признанию, дало ему силы «для борьбы с впечатлениями соблазнительными, страстными и растлевающими».

Заветная мечта Достоевского о заграничном путешествии исполнилась лишь 30 лет спустя – летом 1862. За год до этого он писал Полонскому: «Сколько раз мечтал я, с самого детства, побывать в Италии. Ещё с романов Радклиф, которые я читал ещё восьми лет, разные Альфонсы, Катарины и Лючии въелись в мою голову. А дон Педрами и доньями Кларами ещё и до сих пор брежу. Потом пришел Шекспир – Верона, Ромео и Джульетта – чёрт знает какое было обаяние. В Италию, в Италию! А вместо Италии попал в Семипалатинск, а прежде того в Мёртвый дом. Неужели ж теперь не удастся поездить по Европе, когда ещё осталось и сил, и жару, и поэзии. Неужели придется лет через десять согревать старые кости от ревматизма и жарить свою лысую и плешивую голову на полуденном солнце. Неужели так и умереть, не видав ничего!» (31 июля 1861. Петербург).

За два с половиной месяца он объехал всю Европу, заранее определив маршрут, посетил множество городов, иные по два раза, надеясь составить «какую-нибудь общую панораму», так чтобы вся «страна святых чудес» представилась «разом с птичьего полета, как земля обетованная с горы в перспективе».

Однако в Европе Достоевского постигло полное разочарование, зло и ярко выраженное в «Зимних заметках о летних впечатлениях» (где ни словом не упоминаются ни памятники искусства, ни пейзажи), с их рассуждениями о гибели европейской цивилизации и взаимоотношениях России и Европы.

Достоевский несколько раз бывал за границей (кратковременные поездки в 1862, 63 и 65 годах и 4 года безвыездного там пребывания), и это время вместило в себя больше событий, чем все предыдущие и последующие годы. Судьба, столь скупая к Достоевскому на внешние впечатления, с избытком возместила ему их, хотя волнения, страдания и горести явно преобладали над светлыми мгновениями.

Здесь Достоевскому довелось испытать самые сильные страсти: любовь к Аполлинарии Сусловой (прототип Полины из романа «Игрок»), с которой он путешествовал в 1863 и черты которой мы узнаем почти во всех его роковых героинях, и одновременно одержимость игрой в рулетку. Брат Михаил не мог понять, «как можно играть, путешествуя с женщиной, которую любишь». Плодом этого путешествия стал роман «Игрок», где показано переплетение двух стихий.


Витрина с материалами к «Игроку»

Анне Григорьевне, второй жене и «третьей любви» Достоевского, пришлось дважды пережить его губительное увлечение. Она как бы заранее прошла своеобразное испытание в воображении, стенографируя под диктовку писателя «Игрока». А потом, уже после свадьбы и отъезда в 1867 за границу, – наяву. Изнуряющая игра в рулетку продолжалась все 4 года. «[...] Это было что-то кошмарное, – вспоминает Анна Григорьевна Достоевская, – вполне захватившее в свою власть моего мужа и не выпускавшее его из своих тяжелых цепей». Достоевскому случалось проигрывать чуть не до последнего талера, постоянно занимать, неожиданно выигрывать большие суммы, а через несколько часов вновь проигрывать всё, закладывать вещи своей жены...

Но вопреки всему – игре, отнимавшей столько сил и времени, унизительным волнениям из-за безденежья и долгов, постигшему горю (смерти ребёнка), мучительной тоске по России – время, проведённое в Европе, было на редкость плодотворным: там написаны роман «Идиот», первые части «Бесов», рассказ «Вечный муж».

Анна Григорьевна собрала множество фотографий и открыток, составивших хронику их заграничной жизни: визитные фотоснимки, открытки с видами городов, которые они посетили, любимых мест Достоевского; фотографии домов и отелей в Женеве и Дрездене, где они останавливались, где родились их дочери Соня и Люба... Почти все фотографии подробно прокомментированы Анной Григорьевной.


Витрина с материалами, собранными А.Г.Достоевской во время заграничного путешествия

* * *

Входя в зал, вы как бы оказывались в царстве заветных мечтаний и грёз писателя, творческих размышлений и восторгов от созерцания «чудес искусства, неслыханного и невообразимого», воистину «в стране святых чудес». Все тяжелые и мучительные волнения, пережитые им в эти годы, словно растворяются в чувстве красоты и гармонии, исходящей от роскошных поэтических видов Рима, Неаполя, Венеции, Флоренции, Милана, Дрездена, Баден-Бадена...

Достоевскому была присуща острая эстетическая восприимчивость – свойство, которое скрашивало его пребывание за границей, смягчая тоску по России и отвлекая от житейских неурядиц.

В разных городах он по-разному себя чувствовал, во многом в зависимости от избытка или недостатка красот природы и искусства.

Дрезден Достоевский любил за знаменитую картинную галерею, которую они с женой не уставали посещать, и за живописные окрестности города.

Впечатления от панорамы Женевского озера и вечерних прогулок на берегу, от картин швейцарской природы отразились в романе «Идиот».

Швейцарский город Веве, «одна из самых живописных точек на всем земном шаре», привлекал Достоевского «необыкновенной мягкостью и прелестью климата» и блеском пейзажа: «В самом роскошном балете такой декорации нету, как этот берег Женевского озера, и во сне не увидите ничего подобного. Горы, вода, блеск – волшебство. Рядом Монтре и Шильон». (Ф.М.Достоевский – С.А.Ивановой. 23 июня/5 июля 1868. Веве).

Флоренция дорога ему галереей Питти и галереей Уффици, где он любовался картинами Рафаэля и статуей Венеры Медицейской. Сад Боболи был любимым местом прогулок во Флоренции.

Достоевский восторгался Миланским собором, и однажды они с Анной Григорьевной даже забрались на крышу собора, чтобы бросить взгляд на окрестности и лучше рассмотреть украшающие его статуи.

В Венеции они «все четыре дня не сходили с площади San Marco – до того она, и днем, и вечером, производила» на них «чарующее впечатление»; восхищались Собором Св.Марка, Дворцом Дожей...

Все эти образы, ставшие неотъемлемой принадлежностью художественного мира Достоевского, служили одновременно фоном, «средой обитания» для его литературных спутников.

Тема, намеченная в завязке, – литературная генеалогия героев Достоевского, последовательно развивалась сначала на материале русской литературы, а затем – европейской.

Герои этого зала, наряду с Достоевским и Анной Григорьевной, – его вечные спутники – их замечательные гравированные изображения составляли миниатюрную портретную галерею: Байрон, Гёте, Вальтер Скотт, Гофман, Эдгар По, Диккенс, Жорж Санд, Бальзак, Гюго, Сулье, Эжен Сю.


Витрина с изданиями сочинений европейских писателей

Рядом с портретами – редкие прижизненные издания их сочинений и иллюстрации, демонстрирующие родство между их героями и персонажами Достоевского.

Какие слова, полные любви, благоговения, благодарного восторга и одновременно точные и глубокие, находит для них Достоевский!

О Шекспире: «[...] это пророк, посланный Богом, чтобы возвестить нам тайну о человеке, души человеческой».

О Байроне: «великий и могучий гений, страстный поэт», в творчестве которого «зазвучала тогдашняя тоска человечества и мрачное разочарование его в своем назначении и в обманутых его идеалах». «Дух байронизма [...] был тот могучий крик, в котором соединились и согласились все крики и стоны человечества».

О Жорж Санд: «[...] одна из самых ясновидящих предчувственниц [...] более счастливого будущего, ожидающего человечество [...]», одна «из самых полных исповедниц Христовых, сама не зная о том».

О Гюго: «великий поэт и гражданин», «чуть ли не главный провозвестник» идеи «восстановления погибшего человека», «оправдания униженных и всеми отринутых парий общества».

Редкая в художнике способность бескорыстно восхищаться чужим гением раскрывает Достоевского с совершенно неожиданной стороны. Его высказывания вполне могут служить автохарактеристикой: в нём и пророческий дар Шекспира, и страстность и мощь Байрона, и ясновидение Жорж Санд, и сострадание Гюго, и великий христианский дух Диккенса.

Символично, что на изображение «положительно прекрасного человека» в романе «Идиот» Достоевского вдохновляют созерцание лика Христа на картинах великих мастеров и литературные персонажи: Дон Кихот Сервантеса, Пикквик Диккенса, Жан Вальжан Гюго. На библейские (Мария Магдалина) и литературные образы ориентируется Достоевский и при создании образа Настасьи Филипповны: это Фантина из «Отверженных» Гюго, Эмма Бовари Флобера, Маргарита Готье из «Дамы с камелиями» Дюма-сына.

Особое место среди книг отведено «Дон Кихоту» Сервантеса – «этой величайшей и самой грустной книге из всех, созданных гением человека», которую «не забудет взять с собою человек на последний суд Божий». На выставке были представлены два издания «Дон Кихота»: одно в оригинале, на испанском языке – огромные роскошные тома с рисунками Доре (1825); другое – во французском переводе Луи Виардо (мужа Полины Виардо, 1837), издание, которое читал Достоевский.

Старинные иллюстрации к «Дон Кихоту» (не лишенные жеманства куртуазные сцены в гравюрах XVIII в.) и «Гамлету» (воздушные и изысканные очерковые гравюры начала ХIХ в.) подчеркнуто выделялись на фоне иллюстраций ХХ в. к произведениям Гофмана, Эдгара По, Диккенса, Стендаля, Бальзака.

Проблема Гамлета и Дон Кихота, волновавшая умы и так чётко сформулированная Тургеневым в статье «Гамлет и Дон Кихот», была исполнена для Достоевского не менее глубокого смысла. Создавая князя Мышкина, он много размышляет над образом Дон Кихота, «самого великодушного из всех рыцарей, бывших в мире, самого простого душою и одного из самых великих сердцем людей». С другой стороны, к Гамлету, воплотившему начало сомнения и отрицания, восходят все мыслящие и страдающие герои Достоевского (как и многие герои его предшественников и современников).

С литературными образами соседствуют образы искусства – старые гравюры и репродукции с любимых картин писателя из Дрезденской галереи.


Фрагмент центральной стены с фоторепродукцией Сикстинской Мадонны

Первое, к чему приковывался наш взор и что объединяло и как бы освещало все остальное, – огромная старая фоторепродукция «Сикстинской Мадонны» Рафаэля (подобная той, что висела в кабинете у писателя), которую Достоевский ставил выше всего в живописи. «Идеал Мадонны» в его творчестве – символ красоты и нравственного совершенства, противостоящий «идеалу содомскому» и роковым образом совмещающийся с ним в человеческой душе.

Достоевский находил скорбь в улыбке Мадонны. Устами Свидригайлова он явно высказывал собственное мнение: «Ведь у Сикстинской Мадонны лицо фантастическое, лицо скорбной юродивой, вам это не бросилось в глаза?»

Нравились Достоевскому также и образы Мадонны у Мурильо и Гольбейна («тайную грусть», «какой-то особенный оттенок в лице, похоже как у Гольбейновой Мадонны в Дрездене» находит князь Мышкин у Александры Епанчиной).

Особое воздействие имели на Достоевского изображения Христа – «безмерно, бесконечно прекрасного лица», «прекраснее, глубже, симпатичнее, разумнее, мужественнее и совершеннее» которого нет и не может быть, явление которого «есть бесконечное чудо».

«Динарий кесаря» Тициана писатель ценил наравне с Мадонною Рафаэля и «подолгу стоял, не отводя глаз от этого гениального изображения Спасителя».

 

ЗАЛ V. СЛАВА И ПРИЗНАНИЕ
Общий вид 5-го зала

Содержание «последнего акта», «развязки драмы» – прижизненная и посмертная слава и признание Достоевского: публицистическая деятельность, выступления на литературных вечерах и речь на Пушкинских торжествах, литературные и дружеские связи, смерть и похороны, рождение новой традиции (толкователи и последователи).

Некоторые темы творческой биографии Достоевского, частично уже затронутые вначале и проходившие отдельными фрагментами через всю выставку, сведены здесь воедино.

В этом зале мы словно пробуждались от гипнотического сна, в который нас погружает художественная фантазия Достоевского, и переходили из вымышленного мира с его необозримым пространством в мир исторической конкретности, ограниченной строгими рамками времени и места. Здесь в отличие от предыдущих залов преобладали документы и реалии XIX в.

Вместе с тем, освещённые знанием нескольких культурных поколений и таким образом приближенные к нам, они оживали на наших глазах, приобретая совершенно новый оттенок, лишаясь музейной застылости и неприступности.

Материалы публицистической деятельности Достоевского объединяли его литературный круг и шире – литературную жизнь поры бурной журнальной полемики, куда буквально врывается Достоевский, вступая в спор на страницах своих журналов «Время» и «Эпоха» и с правыми (с «Русским вестником» Каткова) и с левыми (с «Современником»).


Фрагмент витрины с материалами к публицистике Достоевского

Участники журналов братьев Достоевских представлены на двух фотомонтажах, сделанных по заказу Анны Григорьевны специально для музея памяти Достоевского при Историческом музее. Среди них фотографии ведущих сотрудников – крупнейших и самобытных критиков Ап.Григорьева и Н.Страхова, оказавших существенное влияние на развитие некоторых любимых идей Достоевского, в том числе почвеннических взглядов.

Об ожесточённости журнальной полемики дают яркое представление две карикатуры с красноречивым названием «Бой из-за подписчиков» и «Концерт в С-дурном тоне».

За брань и недоброжелательство критики вознаграждали Достоевского любовь читателей, успех у публики на литературных вечерах и женское общество, в котором он, подобно своему недругу Тургеневу, находил сочувствие и понимание.

Всех женщин, к которым Достоевский питал любовные или дружеские чувства (их фотографии лежали в витрине), роднит незаурядность, талант, ум, интеллект, самостоятельность и независимость характера и суждений.

Вскоре после возвращения из Сибири Достоевский испытал глубокое увлечение прелестной молодой актрисой Александрой Ивановной Шуберт, любимой ученицей Щепкина, которой прочили большую будущность с первых же шагов на сцене и которую называли своей «незабвенной учительницей» такие выдающиеся актёры, как Савина, Давыдов и Варламов.

Одна из самых ярких и необыкновенных женщин, оставивших след в душе и творчестве Достоевского, – Анна Васильевна Корвин-Круковская (сестра Софьи Ковалевской). Наделённая литературным даром, отличавшаяся красотой и своевольным характером (прототип Аглаи Епанчиной в романе «Идиот»), она стала предметом последней страстной влюблённости Достоевского перед знакомством с Анной Григорьевной.

Не менее замечательные женщины – владелицы известных петербургских салонов, где любил бывать Достоевский: Софья Андреевна Толстая (вдова поэта А.К.Толстого), «женщина громадного ума, очень образованная и начитанная»; Анна Павловна Философова, одна из учредительниц Высших (Бестужевских) курсов, принадлежавшая к великосветским кругам, «добрая беззаветно и беспредельно», «с прекрасным умным сердцем»; Елена Андреевна Штакеншнейдер, автор интереснейших мемуаров. Рядом с фотографиями Елены Андреевны и её родителей (она была дочерью известного петербургского архитектора) – любительский фотоснимок гостиной Штакеншнейдеров, на обороте которого надпись: «На отмеченном месте сидел Достоевский, читая «Братьев Карамазовых» – угловое кресло отмечено крестом».


* * *

Пространство в этом зале сужалось до двух городов – Москвы и Петербурга, виды которых заставляли вспомнить начало выставки – московские истоки и литературный дебют.

Города здесь поменялись ролями, как бы разделив между собой права на обладание именем Достоевского.

В Петербурге, где память о писателе заключена в самой душе города, материализована в его камнях, пришла к Достоевскому первая слава.

Москва, которая отмечена его рождением и публикациями романов в «Русском вестнике», стала свидетельницей высшего взлёта его последней славы. И именно Москве досталась большая часть бесценных сокровищ, собранных за свою долгую жизнь А.Г.Достоевской.


Фрагмент витрины к «женскому кругу» Достоевского и пушкинским торжествам

Московские торжества открытия памятника Пушкину в 1880, вылившиеся в событие огромной общественно-исторической значимости, стали одновременно (наряду с «Братьями Карамазовыми») торжеством и своеобразным творческим итогом для Достоевского.

В его знаменитой пушкинской речи, воспринятой как откровение пророка, не только выразилась любовь Достоевского к своему кумиру, которую он пронёс через всю свою жизнь и всё творчество, но и сформулировано его литературное, философское и общественное кредо.

Сохранившиеся вещественные свидетельства пушкинского праздника немногочисленны, но красноречивы: изображение самого памятника и наиболее значительных моментов праздника, билет для входа на торжественное собрание Московского университета, сувениры участников (запонки с портретом Пушкина и трёхцветный бант). Самое же главное – публикации пушкинской речи Достоевского и почётный диплом Общества любителей российской словесности, врученный писателю сразу после выступления. На дипломе воспроизведён весь литературный Олимп – от Державина до Достоевского.

Московский фотограф М.Панов сделал прекрасные снимки выступавших на торжествах писателей. Фотография Достоевского – наиболее удачное его изображение.

Если в первом зале преобладали портреты Достоевского, написанные в ХХ в., то здесь – прижизненные: от графических воспроизведений портрета В.Перова 1872-го до последней фотографии Панова 1880.

Портрет Достоевского кисти Перова (оригинал в ГТГ) Крамской считал одним из лучших портретов русской школы. На ксилографии с него – дарственная надпись Перова Анне Григорьевне Достоевской.

По фотографии Панова 1880, необычайно высоко оценённой Крамским, «можно судить насколько прибавилось в лице Достоевского значения и глубины мысли». Сам художник сделал это ещё более очевидным на своем прекрасном рисунке с этого снимка.


Фрагмент «траурной» витрины

Крамскому же мы обязаны изображением писателя на смертном одре. «Сходство этого портрета поразительное». «Портрет Крамского вполне передает то мертвенное спокойствие, каким было полно лицо Достоевского после смерти, и те глубокие страдальчески-изнурённые черты, какими отличалось лицо Достоевского в последние годы его жизни».

Рядом с воспроизведением рисунка Крамского в Полном собрании сочинений Достоевского 1886 года – благодарственное письмо художнику от Анны Григорьевны.

Оформление зала выдержано в строгих, спокойно-торжественных тонах, без излишней экзальтации и траурного пафоса, ибо экспонаты говорят сами за себя.


Центр экспозиции 5-го зала с посмертной маской Достоевского

В глубине – подобие некрополя с посмертной маской Достоевского и изображением писателя в гробу. По одну сторону – пик его прижизненной славы и его «лебединая песнь» – ошеломляющее выступление на открытии памятника Пушкину. По другую – свидетельство славы посмертной: похороны, ярчайшая демонстрация любви и признания публики.

На одной из траурных лент надпись, которая может служить эпиграфом к выставке: «Каторжнику-пророку Ф.М.Достоевскому от учеников его»...


_____________________________________
*Автор научной концепции: Г.Медынцева. Научный консультант: Г.Коган. Руководитель научно-экспозиционной группы: Т.Соколова. Экспозиционная группа: Г.Медынцева, Т.Соболь, З.Гротская. В выставке принимали участие: И.Делекторская, М.Гомозкова, С.Фадеева. Оформительские работы: И.Гаврилов, Л.Турчинский, В.Шарков. Аудиовизуальное решение: Ю.Решетников. Пространственное решение и оборудование: А.Смирнов.

 

 
sideBar
 

Государственный
Литературный
Музей
на


Подпишитесь на рассылку самых свежих новостей музея!