- Пресса о музее (2013 г., ч. 2)


Литературная газета, № 42 (6435) (23-10-2013)
Во весь голос

Авторы: Пётр КРАПОШИН, Александра ГОРДОН

В Доме И.С. Остроухова открылась выставка «Без голоса», посвящённая 75-летию Венедикта Ерофеева.

«Лишившись гортани, Ерофеев стал писателем в наиболее полном значении слова, – не мог говорить, только писать. Фрагментарные тексты, представленные в книге и на выставке, – из его «переговорных книжек» (хранящиеся в собрании Сергея Ниточкина. – А. Г.). Так он общался с друзьями, посетителями. Это не дневниковые записи – высказывания обращены к собеседнику. Реплик собеседника мы не видим и чаще всего не знаем, кто он», – предупреждают в помещённом на сайте Литературного музея анонсе автор проекта Михаил Алшибая и куратор выставки Наталья Реброва.

Между тем выставка «Без голоса» не поражает зрителя многомерностью своих инсталляций. Создатели решили ограничиться легендарным чемоданчиком, с которым лирический герой поэмы «Москва – Петушки» садился в электричку на Курском вокзале. Правда, и на конфеты «Василёк» не поскупились. И хотя «Москва – Петушки» создавалась задолго до постигшей писателя трагедии, стилизация части зала под вагон электрички с деревянными лавками или дерматиновыми сиденьями, где висела бы схемa Горьковского направления, а «этапы большого пути» (Павловский Посад, Орехово-Зуево и пр.) были выделены красным карандашом или жирным шрифтом, стала бы вполне уместной.

Впрочем, для тех, кто знал Ерофеева, неповторимый жизненный опыт, несравненное чувство юмора и искромётная эрудиция Венички были не менее притягательны, чем сказово-музыкальный ритм его прозы. «Когда нам стукнуло по 17, у нас в запасе уже было всё: от Гумилёва до Надежды Обуховой, от древнегреческой философии до Данте Алигьери». Под этой красноречивой записью и показать бы Веничку, книжника-полиглота, великолепно орудовавшего плоскогубцами и рашпилем подобно своему прославленному герою.

И всё же помещённая вначале громадина с лилипутами внизу – рисунок «Самая большая книга» Ильи Кабакова (иллюстрировавшего первое российское издание без купюр 1989 г.) оказывается как нельзя кстати. А висящие на стенах графические листы художников-нонконформистов из коллекции Михаила Алшибая как рупор усиливают смысл сказанного «без голоса» (при этом увеличенного во много раз). И это касается не только всевозможных упоминаний Танатоса (мысль о нём в последние годы не покидала неизлечимо больного писателя, чьё творчество и без того всегда было проникнуто «апокалиптическим пафосом»). Но и Эроса как символа продолжения жизни. При этом карнавальные женские образы («Обнажённая» В. Ситникова, «Женский профиль» И. Ворошилова или «Девушка в валенках» Э. Курочкина) впечатляют не меньше, чем изображения нагруженных скелетами тележек, чёрного цветка (В. Яковлев) или чёрного солнца (В. Ковенацкий).

Как пишет в своих воспоминаниях Ольга Седакова, Веня, «простившись, остался со своими знакомыми». Поэтому особенно отрадно, что на немногочисленных фото Ерофеев в поздний, несмотря ни на что, всё-таки счастливый период своей жизни показан прежде всего в кругу знакомых, любимых и друзей (вместе Георгием Владимовым, Натальей Шмельковой, Славой Леном). Правда, жаль, что среди них не оказалось ни ставшего его крёстным отцом бывшего сокурсника и давнего друга Владимира Сергеевича Муравьёва (автора предисловия к знаменитому прижизненному изданию), ни самоотверженно отбивавшей на пишущей машинке один из первых печатных экземпляров поэмы Риммы Владимировны Выговской (жены давнего друга и бывшего сокурсника Льва Андреевича Кобякова).

Тем не менее вместе с единичными прижизненными изданиями и они усиливают впечатление от встречи с человеком жизнерадостным, неизменно требовательным к себе и открытого людям.




1 октября 2013 г.
Чтобы было как в музее

«РосИзо» и «Стрелка» начинают разработку единого стандарта для федеральных музеев
Автор: Иван Архипов

Аудиогиды, пандусы, детские комнаты и «карточки друзей»: «РосИзо» и институт «Стрелка» в рамках совместной «Лаборатории музейных программ» начинают разработку единого стандарта для федеральных музеев.

Цель проекта, как говорится в совместном заявлении двух организаций, — «помочь музеям развиваться, стать более открытыми, доступными, сделать их привлекательным и комфортным для людей местом».

Одной из первых разработок, которые представит «Лаборатория», станет музейный стандарт, или, проще говоря, набор обязательных элементов оснащения инфраструктуры, которые должны быть в каждом таком заведении, — лифты, кафе, мебель, детские комнаты, соответствующие определенным параметрам, а также специальные детские программы, музейные карточки и абонементы, пространства для посетителей.

Коснется стандарт и менее бытовых аспектов музейной работы — будут разработаны единые подходы к экспонированию ценностей и формированию выставочных маршрутов музеев, навигации и дизайну. «Работу будет вести КБ «Стрелка» под руководством Григория Ревзина, — рассказала директор института «Стрелка» Варвара Мельникова. — По итогам нашей работы появится инструмент для создания среды, ориентированной на посетителя, что приведет к увеличению посещаемости музеев. На его основе будет разработана специальная программа по актуализации пространств и программ каждого национального музея».

Не только актуализировать, но «персонифицировать» проект под специфику каждого конкретного музея обещает в своем заявлении Минкультуры, ставшее инициатором появления «Лаборатории». Этим займется музейно-выставочное объединение «РосИзо», которое станет оператором программы. При этом, как отмечается в заявлении министерства, внедрять стандарт самостоятельно и за свои средства музеям не придется.

Государство не только профинансирует появление новых элементов в музеях и выставочных залах федерального подчинения, но и избавит их сотрудников от необходимости заниматься «фандрайзингом, разработкой технических заданий или подготовкой конкурсной документации.

«Надо приветствовать любые шаги, которые заставят наши музеи работать, — полагает галерист, экс-директор музея современного искусства PERMM Марат Гельман. — Когда в выходной день у них выходной, а в рабочие дни они работают с посетителями до 18.00 — это значит, что в такой музей просто никто и никогда не придет, в лучшем случае — одна школьная экскурсия. А если там ждут людей с 13.00 до 21.00 — ситуация изменится в корне».

В документе, впрочем, ничего не говорится о том, будет ли перекроен график работы госмузеев, однако на перемены настроены и там. «Музей как средство коммуникаций сейчас сильно уступает интернету, другим медиа», — отмечает директор Государственного литературного музея Дмитрий Бак, — и если музейщики обдуманно и с толком не пойдут навстречу переменам, они могут превратиться в хранителей сокровищ, которыми никто никогда не заинтересуется».

Впрочем, по мнению экспертов, назрели и более актуальные перемены, чем пандусы и аудиогиды. «В наших музеях — кризис событийности, — считает Марат Гельман. — Если в музее нет привозных или специальных выставок и он выставляет только свою постоянную экспозицию, то посетитель зайдет в него ровно один раз.

Культура живет событиями».

«Музеи сейчас не столько конкурируют между собой, сколько выполняют общую задачу. Если человек пришел в музей Пушкина, то с большой вероятностью он посетит и музей Лермонтова или Тургенева, если будет знать, что везде соблюдена единая планка качества», — уверен Дмитрий Бак.

Марат Гельман считает самой слабой стороной музейного дела в России отсутствие внятной программы работы с посетителями, которая могла бы повысить их вовлеченность в деятельность музеев. «Нужно иметь десяток градаций вовлеченности в деятельность такой институции — например, вводить карточки «друзей музея», — полагает Гельман. О таких программах как о важной составляющей нового стандарта упоминал в своем заявлении для прессы и министр культуры Владимир Мединский.

Однако музейное сообщество славится своим консерватизмом, отмечают эксперты, и может не принять нововведений. Дмитрий Бак считает, что это качество свойственно музейщикам от природы их деятельности. «Однако этим консерватизмом нельзя бравировать, прятаться в нем как в башне из слоновой кости, — отмечает Бак. — Музеям все равно надо доказывать свое место среди актуальных культурных трендов». Более радикально в отношении тех, кто не собирается реагировать на перемены, высказывается Марат Гельман:

«Не нужно позволять работать тем людям, которые не могут нормально руководить, не хотят работать или думать».

Планкой отсечения как раз и может стать готовность соответствовать новым стандартам, полагает галерист. «В некоторых федеральных музеях сменили директоров — но никакой системы критериев их смены не было. Теперь эти критерии установятся».

Дмитрий Бак, сам занявший место директора Гослитмузея в феврале 2013, не видит в совместном начинании Минкульта, «Стрелки» и «РосИзо» угроз своему музею. «Речь же не идет о том, чтобы выстроить все музеи под одну гребенку — в каждом случае будет индивидуальная подстройка под нужды музеев того или иного типа (литературные, художественные, краеведческие) и даже одного конкретного музея», — рассказал руководитель ГЛМ. Более того, как следует из заявления главы «РосИзо» Земфиры Трегуловой, стандарты изначально будут различаться для музеев — выставочных залов и музеев-усадеб. Впрочем, дополняет Дмитрий Бак, «у всякого музейного здания как объекта культурного наследия есть охранный статус, а значит, любая переделка потребует необходимых согласований. Это гарантирует от огульного внедрения технических новшеств в ущерб конкретному памятнику либо здравому смыслу».

Единственной серьезной опасностью директор Гослитмузея считает вторжение в процесс воплощения новых норм «бюрократа и формалиста». «Негатив может проявиться в любом деле, — резюмирует Дмитрий Бак, — если введение стандарта выразится в необходимости механического следования инструкциям и писания отчетов, то, конечно, это сведет на нет весь полезный эффект».



Сайт «Культурная инициатива», 24 сентября 2013 г.
Открытие литературного сезона 2013-2014 Государственного Литературного музея. Презентация книги Андрея Василевского «Трофейное оружие» (М, Воймега, 2013)
Автор: Анна Цветкова

Совместный литературный сезон проекта «Культурная Инициатива» и Государственного литературного музея открылся 5 сентября в Доме Брюсова презентацией новой книги стихов Андрея Василевского. В «Трофейное оружие» вошли стихи из трех ранее вышедших книг – «Все равно» (2009 г), «Еще стихи» (2010 г), «Плохая физика» (2011 г), а также неопубликованные тексты за 2006-2013 гг. В отличие от прежних книг «Трофейное оружие» имеет послесловие, написанное Марией Галиной, которая охарактеризовала поэзию Василевского как «депрессивный реализм». Тем не менее, взяв слово на вечере, Галина отметила, что стихи Василевского не лишены романтики и возвышенности.

И правда, поэзия Василевского ассоциируется с серым асфальтом, сквозь который кое-где пробиваются зеленые травинки. Даже дождливая прохладная погода была в тон вечера. Собравшаяся публика, среди которой было много молодежи, очень живо реагировала на чтение автора. Потому что эти стихи очень живые, иногда даже – дневниковые. Отчаянно правдивые и лишенные всяческих иллюзий по отношению к этому миру ( «пускай нам будет зер гут/за то что мы жили тут»). Темы, раскрытые в стихах, порой очень интимные, те, что обсуждаются только между близкими друзьями или вообще только внутри себя ( «хочется ласкать а не кончать/ и железо больше не качать»). Этому соответствовала и обстановка, музейные экспонаты – письма поэтов Серебряного века друг другу. Честность и прямота, с которой поэт смотрит на реальность и на самого себя у кого-то вызывает симпатию, а кого-то отталкивает ( «я понял себя в эти дни/грызя подмосковный сухарь/воронам и крысам сродни/всеядная умная тварь»).

Выступивший на вечере издатель Александр Переверзин сравнил поэзию Андрея Василевского с полотнами Магритта. Она завораживает, не оставляя равнодушными никого. Сдержанность и лаконизм автора отражается и на манере чтения: монотонной, спокойной, которая притягивает. В стихах Василевского живут кошки, хорьки, белки, доктор Хаус, Холмс, Пуаро, многие другие известные герои, при этом совершенно органично соседствуя друг с другом. Даже ирония Василевского всегда с горечью и о том, что жизнь, к сожалению, не бесконечна. Он спокойно говорит о смерти, как об обычном завершении физиологического процесса. А что там будет дальше – не знает никто ( «здравствуй боже мой/мы идем домой/воздух раздвигая/бесов отгоняя.




Газета "Трибуна", 13 сентября 2013 г.
ЧАСЫ БОНЧ – БРУЕВИЧА ПРОДОЛЖАЮТ ХОДИТЬ
В Государственном литературном музее открылась выставка, посвященная 140-летию Владимира Бонч-Бруевича
Текст: Валерия Антонова

В здании Государственного литературного музея на Петровке сегодня непривычно многолюдно; небольшая комната бывших Нарышкинских палат забита до отказа. Однако сразу видно, что случайных людей здесь нет: почти все друг с другом знакомы, и в каждого в глазах буквально светится высшее филологическое образование.

Почти все они – работники отделов Государственного литературного музея, которые собрались на Петровке в честь открытия выставки «…всегда дело, без отдыха». Вернисаж начался с просмотра документального фильма, повествующего об основных вехах истории литературного музея. По ту сторону экрана то и дело мелькали черно-белые фотографии Бонч-Бруевича, Маяковского, Пришвина, и какая-то девушка хорошо поставленным голосом рассказывала зрителям о том, как в 1934 году по инициативе Бонч-Бруевича был создан ГЛМ. А так же, кто эту инициативу поддерживал и кто сдавал собственные архивы, обогащая коллекцию музея.

После окончания фильма речь была предоставлена усыновленному внуку Бонч - Бруевича - Владимиру Владимировичу, невероятно тепло и трогательно отзывавшегося о своем деде. «Он был для меня всем - дедом, отцом и учителем, так как олицетворял для меня русскую историю, создателя того государства, в котором мы сейчас живем. Он мог отвечать на любые мои вопросы, был первым читателем и редактором моих первых литературных опытов: от школьных сочинений до первой журналистских материалов в газете. Только к нему я всегда шел за советом».

После Владимира Владимировича выступали другие люди, биографы Бонч-Бруевича. Из их слов становилось понятно, что это был удивительный человек, который постоянно находился в работе. Так, оказалось, что Владимир Дмитриевич успел приложить руку даже к созданию совхозов! Выступление директора совхоза «Лесные поляны» произвело настоящий фурор. Григорий Саввич не только привел всю статистику рождаемости скота, поведал об удое телок, но и посетовал, что раньше в Москву отправляли десятки килограмм клубники, а теперь наступило «лихолетье». Директор совхоза даже ударился в политику, нападая на капитализм, но вовремя остановился и вместо этого прочитал стихотворение. Выступающего оратора провожали невероятно бурными аплодисментами.

После того, как все желающие высказались, гости приступили к осмотру выставки «… всегда дело, без отдыха». По словам Евгении Михайловны Варенцовой, куратора выставки, «такая фигура, как Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич, требует большего помещения». Чтобы избежать тщетных попыток объять необъятное, организаторы мероприятия выбрали достаточно узкую тему – первые материалы, положившие начало коллекции Государственного литературного музея. На выставке представлены экспонаты, которые числятся в архивах музея под самыми первыми номерами. Здесь и лубки из коллекции Сократа Александровича Клепикова, и необычайно редкие гравюры из коллекции Добровольского, и экспонаты, положившие начало Пушкинской коллекции. Кроме того, у посетителей выставки будет уникальный шанс увидеть личные вещи Бонч-Бруевича: например, его рабочий стол, его часы на цепочке, которые, по уверению Евгении Михайловны Варенцовой, все еще ходят.

Разумеется, выставка будет полезна в первую очередь филологам и архивоведам. Но и любителям литературы тоже стоит взглянуть на уникальные документы и материалы.

Выставка будет открыта до 6 октября 2013 года по адресу: Петровка, 28.




"Российская Газета", 13 сентября 2013 г.
В ГЛМ выставка к юбилею Бонч-Бруевича
Государственный литературный музей, выставка "...всегда - дело, без отдыха", 13 сентября - 6 октября, Петровка, 28
Текст: Анастасия Скорондаева

Выставка с загадочным названием "...всегда - дело, без отдыха" посвящена организаторской, издательской, собирательской и исследовательской деятельности Владимира Дмитриевича Бонч-Бруевича в годы его работы в Литературном музее. И приурочена она к его 140-летию со дня рождения.

Для ГЛМ Бонч-Бруевич интересен не только как человек, большую часть жизни посвятивший литературе. Он отец-основатель музея - был инициатором его создания и первым директором. Государственный Литературный музей возник в 1934 году в результате слияния Центрального музея художественной литературы, критики и публицистики Наркомпроса РСФСР и Литературного музея при Всесоюзной библиотеке им. В.И. Ленина.

Интерес Бонч-Бруевича к литературе не случаен. Отец его, Дмитрий Афанасьевич, был чиновником межевой службы и владельцем небольшой типографии. Маленький Владимир рос не только в окружении хороших людей, но и книг. Это отчасти и определило выбор будущей профессии.

По предложению купца П. Прянишникова Бонч-Бруевич организовал издательство по выпуску дешевых изданий для рабочих. Постепенно издательство расширялось, и уже через год наряду с художественными книгами Бонч-Бруевич издавал и научно-популярные. Одной из них был первый русский перевод "Капитала" Карла Маркса.

Вскоре Бонч-Бруевич покидает Россию и обосновывается в Цюрихе. Где начинает выпускать журнал "Жизнь" и литературу марксистского содержания. Много путешествует. Вернувшись в Россию, активно сотрудничает с большевиками.

В 1929 и 1930 году ему удалось съездить в Германию и Чехословакию и во время этих командировок приобрести ценнейшие материалы по истории русской литературы. Из выше сказанного понятно, что интересных, эксклюзивных и основополагающих для Литературного музея вещей Бонч-Бруевичу удалось собрать немало. В центре выставки "...всегда - дело, без отдыха" - уникальные материалы, положившие начало коллекциям ГЛМ. Документы рассказывают о формировании музейных фондов и создании структуры музея, об активной выставочной и издательской деятельности при Владимире Бонч-Бруевиче. На выставке будут представлены различные музейные издания 1930-1940-х годов ("Звенья", "Летописи", "Бюллетени" и пр.), так как одной из важнейших задач Бонч-Бруевич считал издание собранного материала, ранее нигде не опубликованного. Впервые будут показаны личные вещи В.Д. Бонч-Бруевича, сохранившиеся в его семье.

Четыре факта из жизни Владимира Бонч-Бруевича

Стал инициатором создания Государственного литературного музея.

Составили единственную в мире коллекцию раскольничьих текстов и книг.

В 1938 году ему присудили ученую степень доктора исторических наук без защиты диссертации.

В одиночку подготовил первые 38 томов уникального издания - академического собрания сочинений Льва Толстого.



РИА Новости, 12 сентября 2013 г.
Литературный музей открывает выставку, посвященную его основателю


Экспозиция "...всегда - дело, без отдыха" будет посвящена организаторской, исследовательской, собирательской и издательской деятельности Владимира Бонч-Бруевича.

МОСКВА, 12 сен — РИА Новости. Личные вещи первого директора Государственного литературного музея — ученого и коллекционера Владимира Бонч-Бруевича, а также уникальные музейные издания 1930-40-х годов будут представлены на выставке в ГЛМ на Петровке в Москве, которая откроется для посетителей в пятницу, сообщили РИА Новости в пресс-службе музея.

Государственный литературный музей получил официальный статус в 1934 году, с 1934 по 1950-й годы его возглавлял Бонч-Бруевич. Открывающаяся выставка под названием "…всегда — дело, без отдыха" посвящена организаторской, исследовательской, собирательской и издательской деятельности основателя ГЛМ. В экспозиции будут представлены различные музейные издания 1930-40-х годов — "Звенья", "Летописи", "Бюллетени" и другие. Кроме того, впервые будут показаны личные вещи Бонч-Бруевича, сохранившиеся в его семье.

В центре выставки — уникальные материалы, положившие начало коллекциям музея, его выставочной деятельности.

К концу 30-х годов ГЛМ уже обладал уникальным собранием материалов по истории отечественной и зарубежной литературы, в которую входило около трех миллионов архивных документов (фонды большинства классиков отечественной литературы и многих современных писателей), 100 тысяч произведений изобразительного искусства, 130 тысяч томов книг.



Сайт «Культурная инициатива», 12 сентября 2013 г.
День защиты детей-2013. Дети поэтов читают стихи друзей своих родителей
Автор: Анна Аркатова

Однажды я ехала в поезде с совсем юной мамой, за спиной у нее был рюкзачок, на коленях четырехлетняя дочка. Когда пришло время спать, мама эта, стянув с себя свитер, накрыла им вместо пледа малышку и стала ей тихо-тихо на ушко читать… Ахматову. Девочка заснула.

Ну, а какие еще средства есть у поэтов успокоить своего ребенка? Чем защитить? И вот наступает день, когда нужно как-то ответить на этот вопрос. Тогда мы собираем наших детей и просим их показать наше же оружие в борьбе с невзгодами. Дети выходят на деревянную сцену и читают стихи своих родителей и друзей своих родителей. На этот раз мы приехали в Дом-музей Пришвина в Дунино на берегу Москвы-реки. Сначала нам показали усадьбу и ее солнечные окрестности, а потом, на поляне, словно нарочно амфитеатром сбегающей к помосту, слушали Глафиру Кубрик, Аню Соколовскую. Внук Николая Байтова Савва прочел стихотворение Дмитрия Григорьева «Поедатель слов», Лиза Цветкова воспользовалась чудесным совпадением и нашла «Элегию про зайчика» своего знаменитого тезки, а Марк Пащенко – Тимофея Дунченко и свое! Дочка Анны Золотаревой читала Сергея Бирюкова, а стихи самой Анны – Лиля Денисова.

Все получилось! Счастливые гости, родители и их друзья, принимали этот парад с чувством надежной собственной защищенности – от усталости, суеты, неумолимого времени, глобального потепления – от всего, что крепко-накрепко запечатано в трогательной поэзии, выбранной ничего не подозревающими героями международного Дня Защиты детей.



Газета "Новые Известия", 5 сентября 2013 г.
Поэт Евгений Рейн собрал друзей, чтобы поговорить о живописи и почитать стихи
Автор: Любовь Пухова

В рамках выставки «Рисунки поэтов» во вторник в Доме Остроухова прошла встреча с другом Иосифа Бродского, лауреатом премии «Поэт» Евгением Рейном. Кураторы озаглавили ее «Художник и модель», а выбранные Евгением Борисовичем стихотворения объединяла тема живописи. В самом начале Рейн со своей женой Надеждой торжественно вручили директору музея Дмитрию Баку портрет Иосифа Бродского кисти Столярова (на фото). Супруги сами получили его в подарок, но решили, что такая картина не должна храниться дома. Как только официальная часть закончилась, живопись унесли от взоров гостей, и она появилась в словесных образах Евгения Рейна.

«Я должен был стать художником, а стал виршеписцем, сочинителем стишков!» – воскликнул поэт и открыл вторую часть вечера стихотворением «Авангард». Оно отлично перекликалось с содержанием выставки, на которой представлено много рисунков авангардных поэтов. Отец Евгения Рейна был архитектором и хотел, чтобы сын пошел по его стопам, и сегодня поэт называет художество «своей несостоявшейся жизнью», хотя в его стихотворениях порой создаются образы более объемные и законченные, чем на некоторых картинах. Художник слова взял себе моделью живописца, рассматривал его со всех сторон и писал, посвящая свои произведения отдельным картинам и художникам. Вермер Делфтский, например, вдохновил Рейна на следующие строки: «Набрав на слово свежей краски, так, чтобы кисть была легка, скользит художник без опаски в глубь голубого молока».

Оспаривать связь поэзии и живописи не приходится: ее наглядно показали кураторы выставки «Рисунки художников», о ней не раз говорили искусствоведы, она постоянно встречается в истории изобразительного искусства. «Рейн идет от живописи», – заключил Михаил Синельников, друг Евгения Борисовича, которому предложили в конце встречи сказать несколько слов. Гравюры Дюрера, Модильяни, «Ночной дозор» Рембрандта, маньеризм, Рубенс и, конечно, Джоконда – все это стало началом для литературного творчества Евгения Рейна, куда проникли одиозные политики советского времени: Ежов, Дзержинский, Сталин. В стихотворениях соединилось прошлое и настоящее, которое скрупулезно исследовалось Рейном и детально, мазок за мазком, ложилось на полотно текста.



Телеканал НТВ, программа «Школы злозловия»
Выпуск от 1 сентября 2013 года

В гостях у «Школы злословия» — директор Государственного литературного музея, профессор РГГУ Дмитрий Петрович Бак




Gallerix.ru, 24 августа 2013 г.
На выставке в Литературном музее можно увидеть рисунки известных поэтов
Текст: Людмила Траутмане

МОСКВА. В Государственном литературном музее состоялось открытие выставки «Рисунки поэтов». В этом проекте Литературный музей объединил свои силы с ГЦСИ, кураторы которого взяли на себя ответственность за создание современной части экспозиции.

У Литературного музея уже есть определённый опыт в создании подобных проектов – его сотрудники не раз показывали рисунки поэтов, творивших в Серебряном веке, отдельными выставками. По словам куратора выставки от ГЦСИ, Алины Федорович, поводом для создания экспозиции выставки стало желание показать живописное творчество современных поэтов, для которых рисунок стал либо продолжением слова, либо отправной точкой для создания литературного произведения.

Экспозиция выставки составлена из произведений разнообразных жанров. Среди примерно 250-ти экспонатов имеются пейзажи и портреты современников, автопортреты и рисунки, созданные на полях рукописей, поэтические сборники, обложки для которых созданы самими авторами.

Понятно, что уровень мастерства у представленных работ различается. Для одних поэтов рисование было профессией, для других увлечением, а некоторые рисунки были созданы случайно, в творческом процессе написания поэтических произведений. Начало двадцатого века стало временем, когда многие поэты пришли в поэзию из живописи, всю жизнь, совмещая эти две профессии.

Недаром Маяковский писал о себе в анкетах: «Художник и поэт», а Бурлюк был издателем журнала с названием «Цвет и рифма», объединяющим две профессиональные категории. В это же время возникло новое художественное явление – «Окна РОСТА», совместившие в себе поэзию и живопись. Художественное творчество поэтов стало отдельным жанром искусства.

Познакомиться с экспонатами выставки можно по 15-е сентября.




Газета "КоммерсантЪ", 24 августа 2013 г.
Поэт в России иногда художник
"Рисунки поэтов" в Литературном музее
Текст: Анна Толстова

Выставка графика

В выставочных залах Литературного музея в Трубниковском переулке открылась выставка "Рисунки поэтов", сделанная совместно с Государственным центром современного искусства (ГЦСИ) в рамках VII Фестиваля коллекций современного искусства ГЦСИ. Показаны сотни рисунков, коллажей, картин, книжных обложек, объектов и прочих поделок писателей XX — начала XXI века из фондов Литературного музея и частных архивов. Рассказывает АННА Ъ-ТОЛСТОВА.

Хорошо, что половина Дома Остроухова в Трубниковском занята выставкой картин, которые в Литературном музее, вероятно, считают живописью, иначе публику можно было бы утопить в материале. Ведь со времен русской футуристической книги альянс поэта и художника сделался желанным, и счастлив был тот, кто соединял в себе таланты обоих. Однако футуристическое вступление, где Давид Бурлюк выглядит жалкой прелюдией к бесподобному Владимиру Маяковскому — к эскизам декораций и костюмов "Мистерии-буфф", плакатам РОСТА, киноафишам и просто рисованным записочкам Лиле Брик, к тому, что, не будь он поэтом, все равно осталось бы в истории русского авангарда,— задает такой ритм, какой невозможно выдержать. Далее зрителя, шедшего не столько на историко-литературную, сколько на художественную выставку, ждут сюрпризы, но не откровения.

Наблюдателен в шаржах и портретах литературной братии Сергей Городецкий, демонстрирующий высокое качество обычного гимназического образования. Умел и скучен пейзажно-интерьерный Валерий Брюсов, даже когда силится изобразить сказочного великана. Однообразно эпичен Максимилиан Волошин в богаевских акварелях с видами Крыма-Киммерии. Забавен Эдуард Багрицкий, в своих украинских рисунках совершенно вошедший в образ и манеру Тараса Шевченко. Из довоенного раздела захватывает только Андрей Белый, неровный, нервный, мечущийся в иллюстрациях к "Петербургу" между отживающим мирискусничеством и еще не рожденным обэриутством, а в цветовых таблицах, которыми сопровождал лекции о поэзии Блока, идущий вслед за Кандинским. Но и ему далеко до Алексея Ремизова, которого тут нет, поскольку лишь недавно прошла его персональная выставка в Манеже.

В послевоенном разделе посетители гроздями нависают над витринами с рисунками последнего из русских нобелевского лауреата, чье ироничное перо явно предвидело рифму "рисунки Пушкина—рисунки Бродского". И кажется, почти не замечают висящие рядом раритеты: ни кладбищенско-эротические кошмары друга Юрия Мамлеева Владимира Ковенацкого, ни прекрасные абстракции последнего ленинградского абсурдиста Олега Григорьева. Меж тем они бы неплохо смотрелись вместе с другими отсутствующими здесь ленинградцами — Виктором Голявкиным и Владимиром Шинкаревым. Но, видимо, пройдет еще лет сто, прежде чем академическое литературоведение впустит последнего в историю отечественной литературы. Как и художников-концептуалистов — Илью Кабакова, Андрея Монастырского, Игоря Макаревича, Вагрича Бахчаняна. В соседнем зале сиротливо висят три листа Дмитрия Александровича Пригова, но даже конкретной поэзии Всеволода Некрасова не нашлось места подле.

Выставка, впрочем, не претендует на академическую полноту и академическую ответственность, иначе пошлейшие картины Яна Сатуновского следовало бы спрятать от глаз народа, дабы не дискредитировать покойного поэта, а относительно Линор Горалик пояснить, что она вошла в ту самую историю отечественной литературы, куда не допущены Шинкарев с Кабаковым, преимущественно своими вышивками по канве. Это скорее летний эскиз к большому проекту, где все, писатели-рисовальщики и художники-литераторы, будут аккуратно расставлены по полочкам, где почеркушки-безделушки отделят от прочувствованного дилетантизма, а визуальные наброски к текстам — от авторских иллюстраций. И где, возможно, поместят в отдельный шкаф таких неделимых, как Д. А. Пригов, равно принадлежащих литературе, театру, кино, музыке и изо, растворяющихся в современном искусстве. Эскиз же радует неожиданными деталями. Как, например, трогательным Эдуардом Лимоновым, старательно и неумело, будто школьник в тетрадке физиономию очкастого Леннона, рисующим портреты-иконы своих "Священных монстров" — Че Гевары, Гитлера, Мисимы. Кто вышел из гоголевской "Шинели", а кто и из пальто достоевского "Подростка". Подробнее: http://www.kommersant.ru/doc/2263019




Газета "КоммерсантЪ", 23 августа 2013 г.
"Рисунки поэтов"
Текст: Татьяна Маркина

В рамках Фестиваля коллекций современного искусства, который уже в 7-й раз устраивает ГЦСИ, в Литмузее показывают графику поэтов ХХ — начала XXI века из музейного и частных собраний.

Рисунки поэтов обладают столь же индивидуальными ритмами, драматургией, образами, как и их строки. Наброски Андрея Белого столь же отличаются от рисунков Владимира Маяковского, как тающие полотна Борисова-Мусатова от энергичных композиций Ларионова. Интересно и отношение поэтов к собственным рисункам: "Какой я художник! Прямой линии провести не умею",— писал Андрей Белый, автор острых шаржей и нежных акварелей.

Особенно богато на выставке представлены первые десятилетия ХХ века, которым была свойственна синтетичность восприятия: многие имена и символистов, и футуристов характеризуются в энциклопедиях как "поэт, художник". Трудно сказать, что более прославлено — акварели Максимилиана Волошина или его стихотворения. А Давид Бурлюк — живописец столь же профессиональный, как и поэт-будетлянин. Пожалуй, вся вторая половина ХХ века дала лишь одну сравнимую фигуру — Дмитрия Пригова, строившего свою вселенную всеми доступными человеку искусства средствами.

Литературный музей, с 21 августа по 15 сентября




"Российская Газета", 23 августа 2013 г.
Сны о чем-то большем
Выставка "Рисунки поэтов" открылась в Государственном литературном музее
Текст: Андрей Васянин

Увы, нет работ Велимира Хлебникова на выставке, но сила вдохновения гения описана в этих воспоминаниях точно. "Внезапно Хлебников устремился к мольберту. И, вооружившись кистью, принялся набрасывать портрет К. Он прыгал, исполняя какой-то заклинательный танец, мешая краски и нанося их с силой на полотно, порывисто дышал, каждым мазком закрепляя свое господство над ним..."

Организаторы выставки пытаются буквально проследить за этим поэтическим вдохновением в красках. Вот Андрей Белый в акварели хочет чередой цветов передать этапы поэзии Блока: лазоревую полосу периода Прекрасной дамы сменяет синяя (тема города), в нижней части рисунка сгущаются темные тона (цикл "Снежная маска"), затем все краснее, к "Двенадцати"...

Центр современного искусства и Литературный музей соединили свои коллекции в выставку "Рисунки поэтов". Сквозная тема этого потока художественных сознаний - неразделимость творческого мышления на графическое и поэтическое.

- Слов поэту всегда мало, ему надо иметь образ, - вслух размышляет поэт Евгений Рейн, рассматривая свою личную коллекцию миниатюр Бродского - Кто знает поэзию Иосифа, тот понимает, что именно из ее метафорики и исходит его графика.

Воображению поэтов не всегда хватало места на бумаге. Почти под самым потолком на выставке - две рубашки Генриха Сапгира (висевшие в 1975 году на выставке в павильоне "Пчеловодство"). На одной - сонет "Дух": "Мое существованье фантастично, / Разматываясь, космос шевелю...". На второй - сонет "Тело". Рубашки перестают быть рубашками, когда на них пишут стихи. К слову можно приблизиться и так - надевая его на себя. Ближе некуда.

С футуристической мечты о предельной близости к читателю и начинается выставка: нехитрые лозунги лубков Маяковского, его же "Окна РОСТА" с карикатурными попами. Все предельно просто. Так же доходчивы и миниатюры основателя группы СМОГ поэта Леонида Губанова. Его акварели конца 60-х "Без названия" лишних слов и не требуют: нежный, водой размытый желтый луг делит зеленая тропка, на хрустких яблоках - сказочные птицы, в дымных сполохах прячется мальчик...

Все это лишь сопровождало труд поэтов, это их лабораторные, не подлежавшие всеобщему обозрению опыты. Белый вряд ли собирался обнародовать свои корявые графические размышления на сюжеты из романа "Санкт-Петербург", а Багрицкий сделанные между делом, карандашные наброски к "Котовскому"... Но к концу века рисунки писателей превратились из факта "внутреннего творческого процесса" в "факт современной художественной культуры". И стали уже не так просты и доступны.

Мощный полноцветный поток рвется из экспрессионистских холстов любимого многими детского поэта Яна Сатуновского. Не всякий поймет, разглядывая рукописные книги Алексея Хвостенко, какая связь между многократно повторенным словом "надпись" и рисунками в духе Миро. Расчетливая мысль видна и в набросках тушью к "Бестиарию" Дмитрия Пригова: лежащий на спине фантом "горбачева" держит что-то вроде чаши, "фрейд" на нее оперся, "столыпин" придавлен ею...

- Увидеть живопись поэта - это как узнать его сны, понять, о чем он думает наедине, - говорит директор Литературного музея Дмитрий Бак. - С обычным человеком это не пройдет, а рисунки поэтов дают заглянуть им в душу.




Газета "Московский Комсомолец", 21 августа 2013 г.
Автор: Сергей Иванов
Рисунки поэтов

В Государственном литературном музее открылась выставка рисунков поэтов, на которой представлено более 250 работ Владимира Маяковского, Андрея Белого, Валерия Брюсова, Максимилиана Волошина, Давида Бурлюка, Иосифа Бродского и многих, многих других.
Смотрите фоторепортаж на сайте издания



22 августа 2013 г.
Пути вдохновения: выставка «Рисунки поэтов»

Автор: Олег Краснов

«Рисунки — особое дополнительное средство для поэтов во время написания их произведений. Вероятно, средство мыслей и вдохновения», — предположил директор Литературного музея Дмитрий Бак на открытии экспозиции «Рисунки поэтов. Из собрания Государственного литературного музея и личных архивов».

Выставка проходит в рамках VII Фестиваля коллекций современного искусства, организованного Государственным центром современного искусства. Три фестивальные выставки: «Сергей Шутов. Контейнеры, пакеты, цистерны, мемории», «Михаил Чернышов: работы 1981—1993 годов» и «Армянское современное искусство: избранные работы», — уже работают в пространствах ГЦСИ. Еще одна, заключительная, представляющая голландских актуальных художников, откроется 15 сентября в качестве спецпроекта V Московской биеннале.

Нынешняя выставка графики, иллюстраций и заметок на полях рукописей поэтов и писателей XX века представляет их настоящими художниками. Впрочем, в некоторых случаях и наоборот. Признанные художники вдруг вспоминаются как искусные рифмоплеты. Как, например, кубофутурист и бубновалетовец Давид Бурлюк, эмигрировавший в Америку в 1922 году и издававший там сборники стихов, прозы и журнал «Цвет и рифма». Или советский иллюстратор и график Владимир Ковенацкий, увлекавшийся эзотерикой и писавший стихи и рисунки, полные мистических знаков.

Тонкими, подчас ироничными рисовальщиками на выставке предстают символисты Андрей Белый и Валерий Брюсов, поэт и критик Сергей Городецкий, Иосиф Бродский и Семен Кирсанов. И, конечно, огромное место здесь занимает Владимир Маяковский с портретами Лили Брик и Велимира Хлебникова, карикатурами и рекламными плакатами, эскизами костюмов и декораций к театральным постановкам.

Есть и наши современники: художник-концептуалист и поэт Дмитрий Александрович Пригов; писатель и политик Эдуард Лимонов, оказавшийся и занятным графиком; писатель и журналист Линор Горалик, освоившая вышивку по собственным рисункам.




22.08.2013
Не словами, а руками

"Рисунки поэтов" в Литературном музее
Автор: Дарья Курдюкова

В рамках VII фестиваля коллекций современного искусства, ежегодно проводимого Государственным центром современного искусства в сотрудничестве с ГЛМ в особняке Ильи Остроухова в Трубниковском переулке показывают 250 рисунков с редкими вкраплениями живописи из собрания самого Литмузея и личных архивов. В эту цифру вместились XX век и даже начало нынешнего, от Давида Бурлюка до Андрея Родионова. 3 сентября в ГЛМ пройдет поэтический вечер Евгения Рейна, который дал на выставку рисунки Иосифа Бродского и собирается подарить музею его портрет.

Компания весьма разношерстная. Андрей Белый, Максимилиан Волошин, Павел Антокольский, Олег Григорьев, Юрий Кублановский, Генрих Сапгир (с «вещизмом» написанных на рубашках стихов «Сонетов на рубашках»), Алексей Хвостенко, Ян Сатуновский, Дмитрий Александрович Пригов, Андрей Вознесенский (с остроумным коллажем – схемой разделки говяжьей туши, коей оказывается территория России), Глеб Шульпяков (к слову, публикующийся в «НГ»), Эдуард Лимонов… (и это лишь шорт-лист). Последний, выступая на вернисаже, решил присоединиться к линии ушедших в литературе и от их имени благодарил за выставку… А Ольга Залиева (вместе с ней экспозицию делали Виталий Пацюков, Наталья Реброва и Анна Рудник) сообщила, что, насколько ей известно, он передает в ГЛМ свой архив. Впрочем, к выставке это не имеет отношения, а в зале за Лимонова остались, например, портреты Че Гевары, Гитлера и Мисимы из цикла «Иллюстрации к священным монстрам» (как известно, книгу «Священные монстры» он в свое время написал в Лефортово)… Ажиотаж вокруг скандальной фигуры автора понятен, но поскольку специальной концепции у выставки нет, там найдется место всем.

Поначалу это может вызвать некоторое разочарование, но довольно скоро погружаешься в ворох портретов, афиш, театральных эскизов, иллюстраций, самостоятельных рисунков, набросков и писем, и структура, в общем, перестает иметь значение – живые вещи интереснее. От эскизов декораций и костюмов Маяковского к «Мистерии-буфф» до китчевого плаката-коллажа Андрея Родионова на тему «Чужого» Ридли Скотта. Художники в литературе, поэты, прошедшие выучку в художественных институциях и просто рисовавшие «под настроение», как сказала жена Евгения Рейна про Бродского, добавив, что часто «под рюмку».

На самом деле вовсе не хочется упрекать показ в безыдейности или в отсутствии акцентов: здесь уже не раз промелькнуло слово «коллаж», и жанр выставки очень удобно в него ложится. Это рассказ про словообразование, где слово и образ становятся гегемонами поочередно, взаимно друг на друга влияя или существуя автономно, и где, как в коллаже, все оживает благодаря деталям и контрастам. На другом полюсе от бурлюковского карандашного портрета Марии Денисовой, с мыслями о которой Маяковский писал «Облако в штанах», окажется, например, шариковой ручкой сделанный Бродским очерк, почеркушка «Приглашение на Гавайи» с брошенной навзничь лирой и с хохочущим матросом, усадившим на колени нагую красотку. А с другой стороны от сделанной Белым цветовой палитры поэзии Блока – вышивки и рисованные автопортреты Линор Горалик. Или автопортрет Татьяны Бек, или письма Бродского из ссылки, или поздравление-записка Маяковского «с праздником советским» «кисам изысканным и светским», Лиле Брик, конечно. И тогда за рисунками проступают слова, которые так не хочется прописывать, ведь и про судьбы с их сплетеньями, и про уходящую культуру письма и почерка, и про рождение образов, если раскладывать на составляющие, звучит избито. Бродский писал про Кублановского, что «стихи его не поддаются ни тематической, ни жанровой классификации – ход мысли в них всегда предопределен тональностью… читатель имеет дело прежде всего с событием сугубо лирическим». Вот и с выставкой в том же роде. 


Газета "Ведомости", 22 авгутса 2013 г.
«Рисунки поэтов»: на выставке в Литературном музее главное — не как нарисовано, а кем

На выставке «Рисунки поэтов» в Литературном музее главное — не как нарисовано, а кем. Хотя и среди поэтов встречаются художники
Ольга Кабанова

Рассматривать рисунки поэтов интересно, если вы этих поэтов любите — тогда изображения на полях, пейзажики и портретики воспринимаются еще одним проявлением личности милого вам человека. Разумеется, есть среди поэтов и хорошие художники, хотя их и мало.

Выставка Литературного музея и Государственного центра современного искусства «Рисунки поэтов» представляет разные типы и случаи литераторского рисования и собрана так, что интересное здесь уравновешено приятным. На стенах разумно повешены художественные вещи, в витринах — скорее мемуарные. Хронологически выставка ограничена прошлым веком, что тактично, — до этого рисовать учили очень серьезно.

Царствует на выставке, в специально отведенном для него зале, Владимир Маяковский с вещами известными и громкими: рекламным плакатом для кино «Закованная фильмой» с Лилей Брик, большим листом эскизов для «Мистерии-буфф», афишами и лубками. Так же хорошо, гораздо лучше, чем на художественных выставках русского авангарда, смотрятся рисунки Давида Бурлюка, с неожиданно поздним, недобрым портретом все той же Лили.

В зале поэтов начала века настроение задают многочисленные однообразные и медитативные горные пейзажи Максимилиана Волошина. В витринах под ними лежат экспонаты более эмоциональные: задуманные лучше, чем исполненные, акварели и гуаши Андрея Белого, остроумные шаржи Сергея Городецкого, жеманная почеркушка Георгия Иванова, аккуратная, в японском стиле, графика Валерия Брюсова.

В советском разделе выставки главная вещь — большой кроваво-красный, с идеологическим подтекстом, коллаж Андрея Вознесенского «Схема разделки говядины», просто привет Маяковскому от верного ученика. Мало уступают ему в зрелищности и многодельная графика Дмитрия Александровича Пригова, и восхитительные белые рубашки Генриха Сапгира с начертанными на них сонетами «Дух» и «Тело». На их фоне спрятанные в витрину, совершенно пушкинского стиля — беглые, пером и ручкой, на полях рукописей — рисуночки могли бы совсем потеряться, но их автор Иосиф Бродский. Собраны и сохранены эти драгоценные рукописные бумажки его другом Евгением Рейном и в каталоге самым подробным образом прокомментированы. Комментарии — пример, как серьезно надо относиться к наследию гения.

В общем, в Литературном музее важно не как ты рисуешь, а как пишешь. Ни на одну художественную выставку не взяли бы три портрета — Че Гевары, Мисимы и Гитлера — Эдуарда Лимонова. Разве что на школьную. Рисунки из серии «Иллюстрации к священным монстрам» очень похожи на творчество подростка — неумелое, но с большим чувством несчастья. Глядя на них, испытываешь к автору смешанное чувство досады и нежности, почти такое же, как читая его ранние романы.

До 18 сентября


m24.ru, 22 августа 2013 г.
Выставки Москвы: от деревянных картин до рисунков Маяковского

На этой неделе М24.ru познакомит москвичей с самыми интересными и актуальными выставками, которые проходят в государственных и частных музеях, на площадках арт-центров и в павильонах под открытым небом. На них можно узнать об усадебной культуре, истории американской иллюстрации, будущем видеоигр и многом другом. <...>

В рамках фестиваля коллекций современного искусства открылась выставка "Рисунки поэтов", экспонаты для которой представлены Государственным литературным музеем.

Здесь можно найти рисунки Андрея Белого, Иосифа Бродского, Валерия Брюсова, Андрея Вознесенского, Максимилиана Волошина и Владимира Маяковского. Помимо творений классиков есть и рисунки современников, например, Линор Горалик и Эдуарда Лимонова. Всего около 250 работ, которые поделены на две эпохи: довоенную и послевоенную.

По словам организаторов проекта, многие поэты-футуристы пришли в литературу именно из живописи. Так, Маяковский называл себя "художник и поэт", а Давид Бурлюк издавал журнал "Цвет и рифма". Одним из примеров единения поэзии и живописи стали "Окна сатиры РОСТА". <...>




Телеканал "Культура", 22 августа 2013 г.



Газета "Новые Известия", 22 августа 2013 г.
Рисунки на полях
В Москве можно увидеть, чем поэты иллюстрировали свои тексты
Автор: Любовь Пухова

Во вторник в Литературном музее открылась выставка «Рисунки поэтов» – последняя в рамках VII Фестиваля коллекций современного искусства. Совместно с Государственным центром современного искусства (ГЦСИ) музей экспонирует рисунки поэтов XX века – от Владимира Маяковского и Андрея Белого до Эдуарда Лимонова и Андрея Родионова.

Поэты во все времена были не прочь использовать изображения в своих литературных опытах. Для кого-то это было неотъемлемой частью стихотворения, для кого-то – логическим продолжением поэтического голоса, его воплощением на бумаге. Кто-то рисовал в шутку картинки и открытки друзьям, даже не предполагая, что эти домики и кошечки будут выставлять в залах Дома Остроухова.

Проект «Рисунки поэтов» для Литературного музея – привычное дело, он не раз выставлял картинки поэтов Серебряного века отдельно. Большую коллекцию живописных произведений Владимира Маяковского, Андрея Белого, Давида Бурлюка – все это «ретро», как выразилась в разговоре с корреспондентом «НИ» одна из кураторов выставки Наталья Реброва, – из своих запасов щедро предоставил Литературный музей. Она рассказала, что за «современную часть» отвечает куратор от ГЦСИ Алина Федорович. Они не столько делили пространство выставочного зала, сколько старались объединить свои силы, провести логическую линию между началом века и его концом. Политизированные окна сатиры РОСТА, авангардные картины Андрея Белого – в современности их продолжением служат политические зарисовки Эдуарда Лимонова и причудливая серия автопортретов Линор Горалик. По словам Алины Федорович, отправной точкой для всей экспозиции стало именно желание выставить рисунки современных поэтов, чье творчество выходит за рамки литературного поля. В этом смысле поэты сегодняшнего дня напоминают концептуалистов, которые не мыслили визуального ряда без словесного и наоборот. Поэзия вплетается в визуальные образы, голос поэта приобретает облик, а живопись становится продолжением слова. Кураторы решили выстроить авангардный мостик между тем, что было раньше, и тем синтетическим творчеством, которое мы наблюдаем сейчас.

Отступления от генеральной линии самые незначительные: рядом с гротескными изображениями Белого висят лирические пейзажи Волошина. А в остальном поэты прошлого успешно «продолжены» поэтами настоящего. В рисунках Иосифа Бродского проглядывает античность, которая так привлекала русских символистов. Портреты Велимира Хлебникова и Владимира Маяковского, сделанные рукой Давида Бурлюка, рукописное издание «Мистерии-Буфф» и авторские эскизы к костюмам, Блок в цветовой палитре Андрея Белого, профессиональные штриховки Сергея Городецкого – все это в идеальном логическом порядке представлено на выставке. Продолжением служат портреты Че и Гитлера руки Лимонова, сюрреалистические образы Горбачева и Столыпина Дмитрия Пригова. Чтобы показать связь времен наглядно, в одном из залов проигрывалась запись, на которой Андрей Родионов читает поэму Маяковского «Про это», а на открытие выставки пригласили и его самого, и эпатажного поэта-политика Эдуарда Лимонова. Автор провокационной поэмы «Я – Эдичка» признался, что у него всего-навсего 20 картинок, в которых больше виден он сам, нежели какое-то искусство.

Вне зависимости от того, что или кого изображали на этих картинках мастера стихосложения, каждый увидит в этом, как в зеркале, свое отражение. Одних привлекут рубашки «Дух» и «Тело» Генриха Сапгира, других – привычные угловатые карикатуры Владимира Маяковского.




21 августа 2013 г.
Поэта далеко заводит взгляд

В Литературном музее открылась экспозиция «Рисунки поэтов»
Автор: Велимир Мойст

В выставочном зале Литературного музея в Трубниковском открылась экспозиция «Рисунки поэтов», охватывающая весь ХХ век и десятки имен — от Брюсова и Маяковского до Пригова и Лимонова.

В том, что слово и изображение как-то связаны между собой на подсознательном уровне, особых сомнений нет, но характер этой связи все же не удается сформулировать однозначно. Кто-то полагает, что «в начале было слово», а любая картинка – всего лишь иллюстрация; кто-то уверен в самоценности изображения, отводя текстам роль необязательных комментариев. В разные времена происходили попытки синтеза двух видов творчества – вспомнить хоть шумерские глиняные таблицы, или средневековые манускрипты, или афиши эпохи модерна. За историю человечества образцов симбиоза вербального с визуальным наберется несметное количество, но вряд ли можно говорить о том, что тайны больше не существует.

Нынешняя выставка в ГЛМ, пожалуй, тоже не претендует на расшифровку загадочного родства между поэзией и изобразительным искусством.

Однако здесь представлена своего рода антология случаев, когда литераторам по каким-то причинам было недостаточно слов, чтобы высказаться сполна.

Из этих примеров возникает прихотливая мозаика, каждый фрагмент которой в отдельности подлежит толкованию, а вот сумма их – не очень. Скажем, понятна природа агитплакатов Маяковского для «Окон РОСТА» или же смысл рисунков Эдуарда Багрицкого к поэме «Дума про Опанаса», которая требовала сценографических решений в ходе оперной постановки. Понятен жанр портретных зарисовок Сергея Городецкого, запечатлевшего на клочках бумаги образы коллег-современников – Сергея Есенина, Алексея Толстого, Бориса Пильняка, Михаила Кузмина. И не вызывают никакого недоумения рисунки Андрея Белого, на которых он искал визуальные эквиваленты своим персонажам из романов «Петербург» и «Маски»: очевидно, что для него это занятие было частью творческой кухни. Количество авторов и сюжетов нарастает от зала к залу – и все более очевидным становится, что общий знаменатель не выводится.

Каждый случай чем-нибудь, да уникален, каждый экспонат привязан к собственному бэкграунду и требует отдельных объяснений.

Словом, выставка воспринимается как коллекционная, а не концептуальная – и как раз в этом заключается ее обаяние.

Если задача не имеет единственно верного решения, особенно занимательными оказываются предпосланные ей условия. В данном случае – многочисленные подлинники из фондов музея и частных собраний. «Рисунки поэтов» входят в программу Фестиваля коллекций современного искусства, организованного ГЦСИ, так что упомянутый выше коллекционный характер проекта уместен еще и по формальной причине. Однако важнее то, что сам материал заведомо пунктирный, обрывочный, эпизодический. Как правило, у поэтов не бывает персональной стратегии в области изобразительного искусства, для них это эксперимент или забава, намеренный жест или просто привычка.

Даже крымские акварели Максимилиана Волошина, которым он посвятил многие годы, все равно воспринимаются как часть его литературного мировоззрения, несмотря на их высокое художественное качество.

Иначе говоря, не очень оправданно было бы строить экспозицию, основываясь только на внешних признаках принадлежности работ к определенной эстетике. Куда бы в таком случае деть весьма бесхитростные (по манере, а не по мысли) почеркушки Иосифа Бродского, отправляемые им из ссылки Евгению Рейну?

И по какому ведомству проводить неуклюжие портреты Гитлера, Юкио Мисимы и Че Гевары, исполненные Эдуардом Лимоновым в придуманном им цикле «Иллюстрации к священным монстрам»?

Классифицировать здешние экспонаты по привычным для арт-сцены категориям при желании можно, но незачем. Что с того, к примеру, что написанные фломастером на белых рубашках сонеты Генриха Сапгира образуют так называемый арт-объект? В этом контексте художественные термины мало что значат, пусть даже речь идет о людях вроде Дмитрия Пригова, которые были своими и в поэтическом, и в художественном цехе. Равно как и нет смысла включать здесь профессиональные критерии для оценки изображений: тогда придется некоторых гениальных поэтов счесть плохими художниками, что вряд ли справедливо, ибо они «в рафаэли и веласкесы» не напрашивались. Выставку в Литературном музее стоит воспринять как приключение в пограничной зоне, покинутой охранниками с обеих сторон. Блуждаешь и не знаешь в точности, на чьей ты сейчас земле. В отсутствие полосатых столбов и запрещающих надписей этот пейзаж выглядит крайне привлекательным. 




Телеканал "Культура", 8 августа 2013 г.
Репортаж об открытии выставки Юрия Селиверстова
 




"Российская Газета", 1 августа 2013 г.
Эльдорадо на Петровке
Новый директор Литературного музея Дмитрий Бак уверен: Музей должен сохранять не прошлое, а то, что еще живет
Текст: Анастасия Скорондаева

Сегодня найти в столице Государственный литературный музей и сложно, и легко одновременно. Штаб-квартира по адресу Петровка, 28 - казалось бы, что может быть проще? Но длинная стена Высоко-Петровского монастыря непрерывно тянется вдоль улицы - и уже сомнения: а есть ли тут музей или куда переехал. И лишь только очень внимательный заметит скромную дверь с табличкой "Государственный литературный музей". Поднимаюсь по узкой лестнице под звон колоколов. В растерянности пытаюсь понять, где же здесь кабинет директора. "Вы не Дмитрия Бака ищите?" - раздается женский голос. Смотрительница указывает на дверь без опознавательных знаков, похожую на вход в келью. Там, в старинных музейных интерьерах, разбавленных предметами современности вроде телефона и компьютера, я нахожу директора музея. Мы говорим о старых традициях и новых алгоритмах и о том, как сделать музей популярным.

Сейчас в моде антикризисные менеджеры. Вы себя ощущаете одним из них?

Дмитрий Бак: Антикризисного менеджера направляют в организацию, которая находится в упадке. А в Литературном музее кризиса нет, поскольку он пока и не начинал жить в новых условиях, которые наступили в конце 90-х годов. Это для дела вроде бы даже неплохо: старые традиции живы, ничего из фондов не утрачено, в коллективе много профессиональных и, главное, самоотверженных людей. Но, с другой стороны, в российской и мировой практике появились абсолютно новые культурные алгоритмы - информационные, управленческие, финансовые, - которые в Гослитмузее так и не заработали. Сегодня существует огромная диспропорция между потенциалом, имеющемся в Литиратурном музее и тем реальным весом, который он сегодня имеет в культуре. Мне не кризис предстоит ликвидировать, а впервые запускать механизмы, которые помогут сократить разрыв между хранимыми сокровищами, возможностями музея, с одной стороны, и выходом к зрителю - с другой.

Французский поэт и государственный деятель Альфонс де Ламартин говорил: "Музеи - это кладбища искусства". Что предстоит изменить в музее, чтобы его богатство не покоилось на полках, а предстало перед посетителями?

Дмитрий Бак: Ключевая, жгучая проблема - недостаток территорий. В будущем году музею исполнится восемьдесят лет, и, представьте себе, последние сорок два года у него нет центрального здания! Сегодня экспонируется менее полутора процентов музейных предметов, находящихся в фондах ГЛМ - на мой взгляд, это совершенно неприемлемая ситуация!

Вопрос о переезде музея уже поднимался на государственном уровне. И разговор шел о здании Московского окружного военного суда на Арбате...

Дмитрий Бак: Да, есть поручение президента о возможной передаче Литературному музею здания по адресу Арбат, 37. Это усадьба Гагариной (в девичестве знаменитой актрисы Колосовой), в которой бывали многие литераторы и мыслители пушкинской эпохи. Трудности передачи музею этого здания понятны - ведь и для министерства обороны необходимо найти средства, чтобы достойно разместить свои судебные структуры.

Зачем музею такое огромное помещение?

Дмитрий Бак: И вовсе не огромное! Принято считать, что музей работает эффективно, если он выставляет не менее 10-15 процентов своих фондов. Несложный арифметический подсчет - и станет понятно, что для полной реализации своего потенциала Гослитмузею и десяти тысяч квадратных метров будет недостаточно, а здание на Арбате - занимает две с половиной тысячи... В стране десятки прекрасных и знаменитых литературных музеев, но ГЛМ среди них не только самый большой, но и самый универсальный. Не в обиду нашим коллегам - нельзя не понимать, что ни один из российских литмузеев, кроме нашего, не способен представить сквозную и полную экспозицию по истории русской книжной культуры и литературы на протяжении более чем полутысячелетия. ГЛМ - такой же флагманский литературный музей, как Эрмитаж, ГМИИ или Третьяковка. Передача здания на Арбате была бы стратегической победой всей русской культуры. Это ведь культурная зона Москвы: поблизости музеи и мемориальные дома Пушкина, Андрея Белого, Цветаевой, Булгакова, Герцена, Аксакова (последние два входят в состав ГЛМ). Это просто Эльдорадо для туристов, золотое кольцо литературных музеев!

Пока решение о здании повисло в воздухе. Как жить сейчас?

Дмитрий Бак: Нельзя сказать, чтобы решение повисло в воздухе, реализацией поручения президента сейчас занимается Территориальное управление Росимущества по Москве. И крайне важно вести эту работу активно, не сводить проблему только к квадратным метрам, а понимать, что решается задача государственной важности. Сколько мы говорим о необходимости продвижения в международное культурное пространство ценностей и достижений русской культуры. А что возникает в сознании человека из любой страны при упоминании о нашей культуре - конечно, имена Достоевского, Чехова, Пастернака! Я уже говорил, что в будущем году нашему музею исполнится 80 лет - вот повод наконец добиться толку в деле, некогда зависшем почти на полвека, - после того, как в начале семидесятых было снесено здание ГЛМ на нынешней Якиманке. Вот с каких пор главный литературный музей страны не имеет центрального здания - это что-то на грани нонсенса и преступления...

Когда мы пришли в гости в РГАЛИ, то были удивлены, обнаружив там картины Владимира Татлина, предметы интерьера. А что необычного хранится у вас?

Дмитрий Бак: Много-много всего! Например, уникальное книжное собрание, включающее как инкунабулы, так и издания XIX-XX веков, многие с автографами и дарственными надписями. Богатейшее собрание рукописей, бесценная коллекция аудиозаписей, о ней можно было бы дать отдельное интервью. Здесь хранятся сотни восковых валиков начала прошлого столетия, из них более двух третей вообще не расшифрованы - не хватает технологических мощностей. А уже оцифрованные хранят голоса Льва Толстого, эксклюзивные записи поэтов Серебряного века: Хлебникова, Георгия Иванова, Ходасевича, представляете, какое богатство? Одним словом, Гослитмузей - это не только собрание рукописей, архивов, но и коллекции фотографий, негативов, живописи, графики, мебели, бронзы...

Есть ли примеры успешных литературных музеев за рубежом, на которые можно ориентироваться?

Дмитрий Бак: Конечно! Есть, например, известный немецкий музей в Марбахе, это одновременно и научное учреждение, Архив Шиллера. Это очень близко специфике Гослитмузея, который его основатель Владимир Бонч-Бруевич задумал как учреждение универсальное: не только музей, но и архив, и научный институт, и гуманитарное издательство.

На ваш взгляд, нуждается ли литература сегодня в популяризации, пропаганде?

Дмитрий Бак: Конечно, нуждается! Надо ведь объяснить обычному человеку, непрофессионалу, почему ему необходимо читать хорошие книги. Здесь не обойтись штампами, банальными ссылками на моральные функции литературы. Читать должно быть интересно, причем это не означает - легко! Как раз самые низкопробные литературные проекты напрямую апеллируют к легкости, к удовольствию. Удовольствие от содержательной интеллектуальной работы гораздо полнее, ценнее - только надо уметь о нем правильно рассказать. В XIX веке лекции Грановского, историка, профессора Императорского Московского университета и выдающегося популяризатора, стали одним из первых примеров моды на "умные удовольствия".

Несколько лет назад по Москве были развешаны плакаты со звездами с лозунгами "Читай книги - будь Личностью". Они сопровождались фразочками, например: "Илья Лагутенко проглотил "Собачье сердце" в 14 лет". Какой-нибудь столь же броский проект вы готовы предложить?

Дмитрий Бак: Необходимо приложить немало усилий, чтобы читать стало модно, "круто". Для этого нужны люди, способные говорить с детьми и молодежью на их языке. Впрочем, чем младше человек, тем ему проще объяснить, что то или это ему совершенно необходимо. У нас в музее вот-вот откроется отдел музейной педагогики, там будет много интересного, например, литературные игровые программы для планшетов.

Давайте пофантазируем, каким может быть Литературный музей современных писателей? Ручек нет. Одни компьютеры. Личные вещи, к примеру, очки Пелевина... Современная литература и музей - вещи совместимые?

Дмитрий Бак: Как раз приблизиться к пониманию классики можно через современную литературу. Музей должен здесь работать вроде бы вопреки собственной природе, то есть музеефицировать то, что еще живет, а не прошлое. Невозможно ведь больше сдавать в музей рукописи, черновики, письма: за последние лет десять все это просто исчезло. Что же останется от новейших писателей? Например, аудиозаписи, фиксации вечеров, может быть, какие-то компьютерные материалы. Все это нужно собирать. И это одно из магистральных направлений нашей деятельности.

Могут ли книжные презентации, лекции, объявления "длинных" и "коротких" списков премий переехать на вашу площадку? Это как раз отражало бы современную книжную жизнь...

Дмитрий Бак: Конечно, нам хочется, чтобы музей был площадкой, где общаются специалисты и участники литературного процесса, идут профессиональные дискуссии, встречаются издатели, редакторы, критики, литературные агенты. Вот, например, презентация длинного списка претендентов на литературную премию "Большая книга" состоялась в музее Алексея Толстого, входящем в состав ГЛМ.

Министерство культуры несколько недель назад решило проводить ревизию писательских архивов в Переделкине в связи с участившимися там пожарами и утратой архива Анатолия Рыбакова. Не перейдут ли те архивы в Литературный музей?

Дмитрий Бак: Действительно, ситуация в Переделкине очень непростая. Создана комиссия, будем совместными силами решать, как поступить в каждом конкретном случае. Важно внимательно рассмотреть творческие проблемы во взаимосвязи с имущественными, которые за последние годы тоже обострились до предела. Я надеюсь, что здравый смысл здесь возобладает и мы сумеем избежать возможных негативных последствий.

Справка "РГ"

Дмитрий Петрович Бак - российский филолог, литературный критик, журналист, переводчик. Родился в семье военного врача. Кандидат филологических наук, профессор Российского гуманитарного университета и кафедры искусствоведения Школы-студии при МХАТ им. А. П. Чехова, преподает историю русской литературы на факультете актерского мастерства. Автор проекта встреч студентов Школы-студии с поэтами и прозаиками "Современная русская литература: лица и голоса". В феврале 2013 года назначен директором Государственного литературного музея.



Телеканал "Вести", 26 июля 2013
Программа "Proчтение" от 26 июля 2013 года


Чтение классической литературы улучшает память и повышает активность мозга. Но только 23 процента россиян держат дома более сотни книг. Об изданиях, которые украсят любую библиотеку, новинках книжного рынка, а также главных литературных событиях этого лета - в выпуске программы.

Смотрите сюжет о ГЛМ с 10:56




Журнал "Сноб", #07-08 (60) июль-август 2013 / 09:10 / 12.07.13
Елена Пастернак: Порядок вещей
Присутствие в доме какой-то особенной тайны, о которой не говорилось при детях, мне было очевидно. Когда взрослые заговаривали о деде, сразу становилось тихо и напряженно
Участники дискуссии: Ирина Неделяй, Irena Kharazova

В старом справочнике «Дачи и окрестности Москвы», изданном в 1935 году, о Переделкине, почти не известном, написано сухо и немногословно: «От станции ведет сосновая аллея. В усадьбе, в которой сейчас помещается совхоз, чудесный небольшой парк и глубокий, пригодный для купанья и ловли рыбы пруд. Несмотря на отсутствие электричества, почты, телеграфа, телефона, кино и прочих культурно-бытовых удобств, Переделкино охотно заселяется дачниками. Их привлекают сюда живописная местность и густой и тенистый лес, в котором много грибов и ягод». Эти скучные строчки из советского справочника вызвали у меня трепетную радость, почти восторг, потому что в них было предвестие будущей переделкинской жизни, нашего дома, детства моего отца и моего детства.

Именно в тот год началось строительство писательского дачного поселка совсем рядом с той самой усадьбой и прудом. Поселок застраивался по общему образцу, с очевидным архитектурным единством, как и во всяком подмосковном стародачном месте. Двухэтажные дома стояли на лесных участках, их отличало обилие широких окон и застекленных террас, сильно выдающихся вперед полукруглых веранд-фонарей. В доме Пастернака парадности и представительности не было, но расположение было удачнее других — это закругленная перспектива поля со старинной церковью почти на горизонте, за домом — хвойный лес, который рос так плотно, что выглядел непроходимым. Светлый и темный пейзажи были видны через просторные окна, выходившие на противоположные стороны.

С первых лет дачной жизни многие соседи экспериментировали по-западному, раскидывали сады, высаживали редкие растения, некоторые сохраняли участки в их начальном виде. Борис Леонидович четко разграничил участок на зоны, строгими линиями устроив порядок раз и навсегда для зелени, огурцов, картофеля, ягод, деревьев и кустарников. Сад был не только фоном, видом из окна, но и рабочим местом. Зимой от этой работы отдыхали, весной включались все домочадцы. В конце апреля расчищали участок, сжигали прошлогоднюю листву, потом несколько дней уходило на вскапывание, разравнивание, посадки. Нужно сказать, что в таком объеме и так всерьез этого не делал почти никто из наших соседей, а те, кто устраивали огороды, нанимали для этого работников из соседних деревень, которые жили настоящей крестьянской жизнью. У нас всегда эта огромная работа делалась своими силами. Цветов, в отличие от овощей, было не много. Наверное, их обилие тоже казалось отвлекающей роскошью, поэтому и с этим действовали строго и по порядку. До сих пор сохраняется огромная бабушкина клумба с флоксами, до сих пор дом опоясывает плотный полукруг высоких кустов сирени, гигантскими снопами стоят старые жасминовые кусты, составляя стену, отделяющую сад от огорода. Большую часть участка занимают старые аллеи по бокам подъездной дороги и возле забора.

Я не помню в доме ни одного лишнего, нефункционального предмета, зато пространство казалось огромным. Слушать фортепианную игру моего дяди Станислава Нейгауза, который занимался в рояльной на первом этаже, и рассматривать в окно мелкие подробности жизни нашего сада было моим любимым занятием с первых лет жизни. Но родители держали меня в строгости, слова «заниматься» и «порядок» должны были стать первыми усвоенными обязанностями.

Самое главное, что мне пришлось усвоить, — это особенное расположение всех вещей. Первое, что я прочла самостоятельно, была подробная опись, сделанная моей бабушкой Зинаидой Николаевной фиолетовым карандашом на пожелтевших листах бумаги. Они прикреплялись к внутренним стенкам дверок комода. «Скатерти с мережкой 3, скатерть с зеленой мережкой 1, скатерти простые 4, формы для пасхи 2, большая гусятница, коробка с ключами, свечи простые, свечи елочные». Этот список был волшебным текстом. Я чувствовала себя богатой наследницей, королевой мира. Коробка с ключами предлагала десяток дверей, которые я смогу открыть. Для этого нужно подбирать их по одному. Я брала первый попавшийся, прятала его в карман и бежала к себе в комнату. Там рассматривала добычу. К ключам простой бечевкой были привязаны картонки: кладовка низ., котельная, рояльная, кабинет, маленькая комната, веранда верх. В зависимости от того, какой ключ попадал в мои руки, и строилась игра сегодняшнего дня.

Кабинет. Самая большая, главная комната дома. Странно, но мне разрешали там бывать столько, сколько хочется, не боялись, что я стану рисовать в письмах деда или рвать альбомы по искусству, которые стояли на самой нижней, удобной для ребенка полке. Эта комната с окнами, выходящими на противоположные стороны, состояла из двух частей и была моделью идеального мира. В ней не было ни одного предмета, который можно было бы испортить или разбить. Все подчинено работе, бумага лежит в одном ящике стола, перья — в другом, картонные папки с тесемками туго набиты и завязаны, они стопкой лежат в третьем.

Поскольку дед работал в основном в Переделкине, это навсегда определило ритм и стиль жизни. Утром вставали рано, с залеживанием боролись, и первая половина дня проходила таким образом, чтобы все, кто оказался в доме, занимались своими делами «у себя». Я не могу вспомнить, чтобы после завтрака за столом оставались поговорить женщины в халатах. Вообще не помню халата как изделия. Поскольку Пастернаку не полагалось телефона, то и телефонной болтовни не могло быть. В комнатах была тишина, если не было музыки. В доме пахло сухим деревом, поскольку зимой топили сильно, специями, которые и после смерти бабушки хранились в ею же сшитых полотняных мешках. В большой передней с окном в лес, которая называлась гладильной, всегда лежали высокие крепкие стопки почти твердого голубоватого белья, тогда белье принято было крахмалить, и эта привычка сохранялась в нашей семье все время до 1984 года, пока наш дом был жилым.

В сосредоточенную тишину около двух часов дня врывался запах крепко заваренного чая «Эрл Грей», который в товарных количествах привозился из-за границы. Тот, старый «Эрл Грей» исторгал настоящие слезы восторга. Я не могла понять, как можно его пить, я хотела сама пахнуть только так и вечно. Это означало, Стасик проснулся и, видимо, скоро сядет заниматься. Папа говорил мне: «Дядя Стасик скоро сядет заниматься, поэтому если тебе срочно нужно что-то сделать, то лучше шуми побыстрей». Вообще удивительно, как с нами маленькими были уважительны. Как будто он и вправду думал, что у меня могут быть важные дела. Мое же дело было одно – таять от восторга перед жизнью. Вот я рассматриваю каждый изгиб веток высоких старых деревьев за окном, вот ощупываю резные узоры на ящиках письменного стола или застываю перед другим окном, ведь пошел снег, и все гуще и плотнее, так, что уже с трудом можно разглядеть ­старые яблони.

Но больше всего я жду именно той минуты, когда Стасик сядет за рояль. Потому что я научилась забывать о себе, когда он играет. Я знаю наизусть каждый такт его огромного репертуара, еще не зная композиторов. Я люблю музыку, но не знаю, как об этом сказать взрослым.

Мой отец, младший сын Пастернака, был красивым и задумчивым. Он всегда был сосредоточен и занимался самыми разными вещами. Когда папа был занят, его нельзя было беспокоить. Вот он надевает клетчатую рубашку, это значит, что до вечера будет чинить автомобиль. Вот сидит с разными чертежами в кабинете деда за его столом, но, окончив занятия, убирает все в портфель, и стол снова гладок и пуст. Или много часов подряд играет на рояле. Но только когда дома нет его брата, моего дяди.

Я никогда не видела более красивых людей, чем мой отец и его брат. В детстве я думала, что они оба так печальны и сдержанны как раз потому, что так красивы, ведь они не похожи на остальных. О них говорили, что младший Леонид красив романской красотой, а старший Стани­слав – германской. Постоянная сосредоточенность на чем-то невидимом была их общей чертой, но это нельзя назвать угрюмостью или унынием. Оба жили в постоянном соотнесении с памятью об ушедших близких. О смерти в нашем доме говорили редко, но она присутствовала как часть жизни. Поэтому я с очень ранних лет знала о том, что смерть – это не «то, что бывает с другими», напротив, это бывает именно с нами. В нашем саду под старым кленом был похоронен старший сын моей бабушки Адриан, Адик, умерший в двадцатилетнем возрасте от костного туберкулеза в 1945 году. О нем вспоминали, рассказывали истории, но никогда не говорили о его смерти, всегда только как о живом. Место для могилы было выбрано так, чтобы бабушка всегда могла видеть белую плиту с именем Адика. Так и было ежедневно последние двадцать лет ее жизни. Не думаю, что это оказало разрушающее воздействие на моего отца, тогда еще маленького, или на нас, детей, родившихся годы спустя. Мы и не задавались вопросом, правильно ли это, для нас могила в саду была просто естественной составляющей повседневной жизни. «Посадим розы Адику в этом году?» – «Нет, давай оставим, как раньше» – такой короткий диалог родителей означал для меня нечто очень важное: от смерти не нужно шарахаться, об умерших – думать всегда. Дальнейшая история нашей семьи показала, что это был единственно верный метод.

Мой дядя Станислав Нейгауз давал концерты в основном в Большом зале Консерватории. В то время музыканты играли только во фраке. Я прекрасно помню, как няня дня за два начинала готовить фрак и манишку с бабочкой. Это была форма, в которой он уходил на работу. Мне к­азалось это нормальным.

Отец всегда был одет в черные брюки и белые рубашки, переодевался в простую одежду, только если чинил машину. Когда я спросила его, где его фрак, он рассмеялся и сказал, что в науке это требуется только в редчайших случаях, но с ним этого, скорее всего, не произойдет. Он был талантливым физиком-кристаллографом, по-настоящему универсальным человеком, который, если бы жил, например, в XVIII веке, сумел бы счастливо соединить в себе свой музыкальный дар и блестящий философский ум, и разные языки, и теоретическую науку, и механику. Сказать, что ему было трудно жить в советское время, значит не сказать ничего. Он не мог принять форму, навязанную действительностью. В октябре 1976 года он умер от разрыва сердца за рулем машины, не дожив до тридцати девяти лет. Обстоятельства его смерти практически полностью совпадают с описанием смерти Юрия Живаго в романе Пастернака. Я осталась без отца в очень раннем возрасте, но и теперь для меня, давно его обогнавшей по годам, он ценнее всех людей на свете.

Через три с небольшим года умер и Стасик. В Переделкине, дома, не дождавшись неотложки, которую побежал вызывать в литфондовскую контору его сын. Рояль замолчал, иногда в тишине дома слышались громкие выдохи ослабевших струн.

Все три сына моей бабушки, талантливые, красивые, нездешние, умерли рано и трагически. Наш дом видел немало смертей своих обитателей, но жизнь с ее распорядком не прерывалась и не рушилась до поры до времени.

В детстве я часто бывала у соседей, маститых советских писателей. Их дома были украшены. По-разному, конечно, но изобильно. Много было среди них коллекционеров и просто собирателей. Я видела кабинеты и гостиные с редчайшим антиквариатом, коллекциями русской и западной живописи, лубками, статуэтками, невиданными восточными фигурками, в общем, диковинные вещи. От зависти однажды я рассадила по всем мебельным поверхностям моей комнаты все фигурные игрушки, мелкие вазы, словом, все прекрасное, чем владела сама и что тайком выудила из кладовки и задворок буфета. Я не могла нарадоваться на такую демонстративную прелесть, созданную моими руками. Вечером в комнате снова стало пусто.

«Почему?! Ведь вчера мы были у таких-то, вам же они нравятся? А почему я не могу жить так, как они?» – «А потому что ты живешь в твоем доме, а не у них. Здесь другой порядок». И все. Долгих разъяснений не последовало, хотя я и ждала их.

Родители были строги и немногословны, видимо, они опасались того, что я не сумею сохранить своего, а буду любить чужое. Думаю, что они волновались напрасно, я с первых лет прекрасно знала, что живу в самом чудесном месте на всей земле, и, наверное, предчувствовала, что эта жизнь, которая так основательна, подлинна, прекрасна, скоро, очень скоро закончится.

Наши праздники были тоже какие-то особенные, непростые. И к ним тоже готовились заранее. И почему-то снова все начиналось со стирки, крахмала, долгого глажения скатертей, салфеток и кухонных полотенец. Хотя они и так лежали аккуратно выглаженными в комоде, но накануне праздника должны были быть стерильными. Затем составлялся подробный список всего, что нужно было купить на рынке. В таких случаях еда покупалась только на рынке. В местном магазине, который был в пяти минутах ходьбы от нас, покупали только хлеб. Я очень хорошо помню, как потрошили кур и индюшек. На это уходил весь вечер накануне. Готовили все – главой здесь была бабушка, а после ее смерти – моя мама, но все самое трудоемкое ложилось на плечи домработниц, которые жили в доме десятилетиями. Застолье, конечно же, тщательно и ответственно продумывалось, оно не было похожим на теперешние. И не потому, что для каждого определялось место за столом, это естественно. Но потому хотя бы, что ни на минуту на этом столе не было беспорядка, грязных тарелок, костей, скомканных салфеток и прочей гадости. Наверное, стол был так красив, а все, что на нем стояло, так упорядочено, что никому и в голову не пришло бы нарушить эту структуру, внести диссонанс в гармонию. Сидели обычно долго и пили, конечно, немало, часы шли неспешно, в основном говорили. В столовой на стенах собраны главные украшения переделкинского дома – картины отца деда, художника Леонида Осиповича Пастернака. На широких подоконниках тесно стоят горшки с высокими геранями, белые скатерти на обеденном столе и буфете. Люстры и хрустальная посуда, которые любила бабушка, дедом считались слишком декоративными, лишними вещами, он этого не любил и иронически допускал их наличие. О нелюбви Пастернака к пошлому уютному быту известно, это давно стало общим местом, и это действительно так. Он не мог работать в окружении лишних предметов, их и не было. Стол должен быть чистым и удобным, света должно быть много, окна всегда должны быть чисто вымытыми, без единого пятнышка, без мути.

Поскольку гости были в основном пишущие люди или музыканты, то обсуждались вопросы, так или иначе связанные с их делом, их новостями. Абсолютно естественным было чтение стихов за столом – своих и чужих, но трудно было бы представить себе, чтобы кто-то вышел из-за стола и сел за рояль. Говорить о музыке было принято, но сама музыка всегда была отдельно. Смешных историй рассказывалось множество, большинство были блестящими рассказчиками. Одним из самых невероятных был знаменитый в те времена чтец Дмитрий Николаевич Журавлев, который рассказывал так, что от восторга кровь застывала в жилах. Но самым настоящим сокрушительным событием становились явления Андроникова, который в гостях был совершенно таким же, как на концертной сцене. В раннем детстве я даже боялась его приходов, потому что знала заранее, что взрослые сейчас же начнут вести себя хуже, чем дети. Он не то чтобы не мог быть серьезным, нет, просто он совершенно рефлекторно заполнял собой все пространство. Его рассказы, построенные на недавних впечатлениях, чаще всего от самых разных дальних и ближних поездок, всегда включали пародийные имитации, он говорил по очереди десятком разных голосов. Моя привязанность к нему была самым первым чувством в жизни. Совсем недавно мама рассказывала мне, что я двух-трехмесячная успокаивалась в коляске, стоило меня только повезти к даче Андрониковых, и она часто практиковала этот метод.

Не помню, чтобы в доме кто-то ссорился, и не помню повышенных тонов. Честно говоря, не помню и громкой радости. Хотя знаю наверняка о страстях, поражавших в разное время многих из нашей семьи. Но из чувства не делалось материала для обсуждения. Папа время от времени, полушутя, легко заговаривал со мной по-английски или по-французски. Keep your feelings. Как раз такое выражение очень подходило и всему дому, и его обитателям.

Странно, почти невероятно сейчас вспоминать о том, что в доме довольно много играли. Бабушка при ее чрезвычайно строгом характере и полном отсутствии светскости была очень азартной картежницей, просто страстным игроком. У нее была компания, состоявшая из таких же, как она, писательских жен, которые собирались на одной из дач и играли часами, нередко до рассвета. Их мужья относились к этому снисходительно, но дед не хотел и не мог с этим смириться. Но и бороться с пристрастием было бесполезно. Рассказывают, что она выходила в окно, если ее запирали, и наоборот, однажды заперли двери, когда она ушла играть на всю ночь, уже будучи дамой вполне преклонных лет. Она, увидев, что двери заперты, не стала будить семью, а ушла в огород полоть грядки. Кроме этого, любили играть в маджонг, по всем правилам, всерьез, и тоже сидели по много часов. К этому домочадцы были снисходительнее: маджонг – китайская интеллектуальная игра, рассчитанная всего на четырех человек, – предполагал тихую сосредоточенность. Молодое поколение играло в шарады, и игра постепенно трансформировалась в настоящие театрализованные действия, иногда – в буриме, хотя думаю, что массовое буриме и стихо­творная чепуха прижились в доме только после смерти деда, при нем это вряд ли было возможно. Я помню, что у нас в саду был деревянный стол для пинг-понга, в который невероятно красиво играли отец со Стасиком, потом и мои двоюродные братья, а иногда приходили незнакомые люди, просили разрешения поиграть. Им всегда разрешали, пинг-понговый стол в те времена был редкостью. Ритм ударчиков шарика о деревянную поверхность стола был для меня настоящей музыкой, вообще вся игра с ее формой и звуком была похожа на танец с кастаньетами, я была восторженным зрителем и никогда не лезла в очередь поиграть «на вылет». Отчетливо помню студентов Консерватории, приезжавших в нам в Переделкино на уроки с моим дядей. Он занимался с ними и в консерваторском классе, и дома. После таких уроков всех обязательно усаживали за стол, а вот потом, если дело было летом, все шли играть в пинг-понг. Музыканты делали это блестяще, забывая о том, что им необходимо беречь руки. И за игрой незнакомых людей я тоже следила, с удовольствием замечала, что «наши» играют мастерски, а эти… Ну где им…

Присутствие в доме какой-то особенной тайны, о которой не говорилось при детях, мне было очевидно. Когда взрослые заговаривали о деде, сразу становилось тихо и напряженно.
...

Несмотря на то что меня держали на даче первые семь лет моей жизни, до школы, именно на незнакомцах я и приучилась хоть к какой-то, но социализации. Ведь дом был открыт для посетителей всегда. Со смерти деда, пока мы еще чудом удерживались в статусе арендаторов дачи, люди приходили в дом Пастернака как в музей. Разумеется, информация о том, что такие посещения возможны, передавалась изустно, от одних посетителей к другим. Днем, в ­обеденные часы, стучали в дверь: «Здравствуйте, мы студенты (научные работники, врачи), а можно к вам, посмотреть дом?» Нужно сказать честно, никому и никогда не отказывали, при любых домашних обстоятельствах людей пускали, проводили по комнатам и все обстоятельно рассказывали. За годы такой практики я не была свидетелем ни одного провокационного или криминального, хотя бы даже тревожного поведения посетителей, и ни разу не предлагались деньги или вознаграждение. Вот такую «работу по дому» я с детства считала бременем, которое обязана нести. Так и было на самом деле. Необходимо было переступить через неприязнь к незнакомцам и имитировать приветливость. В детстве я только вежливо здоровалась. Но ­начиная с пятнадцати лет показывала дом сама. Я знала, что это мой долг и что мой дом на самом деле не мой, это вовсе не наша собственность, которую нужно скрывать и охранять от посторонних. Конечно же, родители знали о том, что и среди знакомых, и среди незнакомых было полно осведомителей КГБ, а мы, младшее поколение, привыкли к этой данности с детства. Мы жили таким образом, что скрывать нам от них совершенно нечего, пусть, мол, подслушивают и подсматривают. Если в Переделкино приезжали западные студенты-слависты, с ними ­обязательно было несколько русских сопровождающих, которые никогда не представлялись и не общались с нами, но стояли с напряженной мускулатурой, смотря исключительно в пространство. Эти картинки были привычными, но неприятными, от них невозможно отделаться и сейчас.

Многие друзья и знакомые, попавшие к нам впервые, приходили от этого в оторопь. Для нас привычная картина – семья и гости сидят за обедом, вдруг слышится грохот чьих-то шагов. Собаки взвиваются в лае, их загоняют в ванну, открывается дверь, и в дом входит группа незнакомцев, смущаясь и извиняясь, просят показать им дом поэта. Один из нас начинает экскурсию. «Вот это столовая. Здесь за этим столом собиралась семья, здесь же бывали друзья дома. Помните: «…для этого весною ранней со мною сходятся друзья…» Это была такая обычная жизнь, совсем не похожая ни на какую другую, но для нас – повседневность. Если посетители приходили слишком рано, их просили подождать полчаса, но не больше. Я помню, что водили по дому даже в те дни, когда кто-то из семьи болел, иногда и совсем тяжело. Было несколько случаев, когда такие визитеры совпадали с бригадами скорой помощи. Медики растерянно присматривались к тому, что происходило рядом с ними, в той же комнате.

Идея создания живого дома-музея органически следовала из этой традиции, созданной совсем не семьей Пастернака, но теми, кому эти посещения были необходимы. Теперь я думаю, что не было бы их, наших первых посетителей, не было бы и музея. Они, конечно, сами того не зная, давали нам силы и уверенность в том, что это по-настоящему нужно.
...

Разумеется, об этом «самодеятельном музее», «рассаднике диссидентства на литфондовской даче» знало и писательское руководство, и их партийное начальство. В семидесятые-восьмидесятые годы дом Пастернака был для них постоянным раздражителем, поскольку по закону нас давным-давно пора было выселять с дачи, но очевидно было, что такое выселение вызовет поток писем в нашу защиту и ненужную сильную реакцию на Западе. Взрослые ждали повесток в суд, готовились к этому, поскольку были предупреждены, что вот-вот, совсем скоро наступит это время и что суда нам не выиграть ни при каких обстоятельствах. Так, в постоянном ожидании катастрофы, мы прожили несколько лет. При этом для старшего поколения нашей семьи спасение дома стало основным делом жизни. В защиту дома писали письма неравнодушные к нашей беде ­писатели, актеры, ученые. Нам пытались помочь и верные посетители дома. На нас работали ­виднейшие адвокаты. Переписка о судьбе дома Пастернака велась на уровне руководителей государства. Спустя многие годы я получила копии этих писем. Первый секретарь Союза писателей СССР Марков опасался, что мы создадим весьма нежелательный прецедент – если на даче ­Пастернака будет музей, то в дальнейшем родственники других писателей захотят того же, а жилой фонд Переделкина крайне ограничен. Генсек Черненко ответил Маркову в том духе, что решайте, мол, сами.

Этот день, 17 октября 1984 года, был таким: дул ледяной ветер, шел косой снег, весь наш участок был усыпан потемневшими листьями. Утром, часов в десять, приехали судебные исполнители, за ними – четверо кагэбэшников, из конторы Литфонда пришло местное начальство, чуть позже – наш участковый милиционер. Когда они увидели, что в доме все стоит на своих местах, то при­шли в недолгое замешательство, поскольку процедура выселения не была отработана до автоматизма, такое случалось нечасто. Литфондовская начальница побежала за подмогой и вскоре вернулась с четырьмя пьяными работягами. Мама сказала всем собравшимся, что мы по своей воле не выедем из дома. «Тогда вывезем насильно», – сказал судебный исполнитель. Так и поступили.

Во дворе уже стояли грузовики, в них понесли мебель – сначала из кабинета, потом из нижних комнат. Все уложенное и поставленное в грузовик накрыли пленкой, которую тут же сорвал ветер, накрыли снова, заложили по краям кирпичами. Наши бедные работяги понемногу вошли во вкус и стали выбрасывать из окон кабинета книги и картины. Труднее всего им пришлось с нашим роялем – его невозможно было вынести, не разобрав на части. Гэбисты посматривали на часы, перетаптывались, но молча стояли по углам, как положено. Рабочие пришли с топорами и решили пустить их в дело. Они разбили крышку рояля пополам, потом принялись за ножки. Начало темнеть. «Ладно, ребят, рояль так оставьте, пусть завтра вывозят сами – кому он теперь нужен-то?» – крикнула литфондовская дама.

Я посмотрела на маму. Она была серого цвета. Отказалась подписать бумаги, которые ей подсовывали. «Освобождайте помещение. Опечатываем», – сказал судебный исполнитель и открыл дверь на улицу. В эту минуту наш дом как будто умер. Он стал помещением, в котором оставался брошенный рояль, разбитый на части.

Но впадать в отчаянье было нельзя. Нужно было развезти все вещи из дома по квартирам и мастерским близких, запомнить и записать, где и что находится, вывезти и реставрировать рояль. И снова начинать борьбу за музей в этом доме.

Он стоял пустым пять лет. Никто не осмелился въехать дачником в дом Пастернака. Его как объект особой важности охраняли бравые сторожа. Нам было запрещено входить, но по участку под контролем сторожей пройтись было можно. Эти пять лет для меня само слово «Переделкино» было с трудом выговариваемым. Мама снова писала письма, ходила к высокому начальству, просила о музее. Новая горбачевская власть великодушно исправила ошибку предшественников. В начале 1990 года к столетию Пастернака было решено открыть музей в его доме в Переделкине.

Все, что жило в этом доме и было спасено и отреставрировано моей героической матерью, вернулось на свои места. Моя мама была настоящей подвижницей, после смерти отца она, блестящая светская красавица, созданная, как казалось, исключительно для любви и легкой радости, посвятила себя целиком, без остатка дому Пастернака и служила ему до последнего дня жизни. Она вернула в дом все, включая одежду деда, скатерти и посуду. На подоконнике тесным рядом встали новые герани, в углу столовой – такая же, как прежде, суданская роза. Рояль зазвучал своим голосом, картины заняли свои прежние места. Дом зажил новой жизнью, заработал. Понемногу вернулись звуки и запахи. Мама двадцать два года была его главным хранителем и руководила музеем. Теперь нет и ее.

Сегодня кладбище, где лежит моя семья, за тем самым знаменитым «пастернаковским» полем, уже не разглядишь из окна кабинета. Поле застроено плотным городком особняков, защищенных от нас металлической трехметровой стеной. Переделкинский контекст, в котором долгие годы жил Пастернак, а после него – его дети и внуки, разрушен полностью. Но остались наши старые улицы с деревьями, разросшимися до смыкания вершин, основа старого Переделкина нетронута, и еще живет наш дом, теперь он работает. К звучанию старых ступеней и рассохшихся половиц добавился шум голосов посетителей всех возрастов, на рояле играют приглашенные музыканты – от самых маститых до самых маленьких. И так же звенит посуда, когда в памятные вечера гости рассаживаются за большим столом под круглым дачным абажуром.

В такие дни я люблю выйти в сад и смотреть в освещенные окна дома оттуда, прислушиваясь к звукам. Я думаю о том, что на мгновение смогла обмануть мою судьбу, и вот они все – мои ушедшие близкие – собрались вместе и, как всегда, рассказывают самые невероятные ­истории.



Газета "Ведомости", 12 июля 2013 г.
В Литературном музее выставлена коллекция жены Достоевского
Выставка «Все мною собранное…», составленная из коллекции Анны Григорьевны Достоевской, получилась наглядной инструкцией для жен великих
Майя Кучерская

Открывшаяся в Государственном литературном музее выставка приурочена к продолжающемуся в Москве симпозиуму в честь Достоевского. Впервые симпозиум Международного общества Достоевского (созданного в 1971 г. западными славистами) проходит на родине писателя, к тому же в городе, в котором он родился и провел детство и юность.

Экспозиция, подготовленная к симпозиуму сотрудниками музея, как и любая литературная выставка, не слишком зрелищна, за визуальную часть здесь отвечают иллюстрации Игоря Грабаря, Юрия Пименова, Мстислава Добужинского. Большая же часть выставки основана на коллекции Анны Григорьевны Достоевской, тщательно собиравшей все, что было связано с ее знаменитым супругом.

Отлично сознавая, что каждая мелочь, имеющая отношение к Достоевскому, будет важна и интересна потомкам, Анна Григорьевна, кажется, не выбросила ни бумажки. На выставке представлены фотографии его современников: Николая Страхова, Аполлона Григорьева, Елены Штакеншнейдер — в салоне ее писатель не раз бывал, Амвросия Оптинского, с которым он беседовал после смерти сына Алеши. Здесь же и открытки с видами городов, в которых бывал Достоевский, — Дрездена, Венеции, Женевы, Баден-Бадена, — и фотографии его любимых картин, и прижизненные издания, включая знаменитых «Бедных людей» 1847 г., принесших ему славу.

Из трогательного — вышитое слушательницами Высших женских курсов полотенце-лента с узорами и сценками в русском духе, а также диван, на котором Федор Михайлович сиживал летом 1866 г., гостя в Люблине у добрых знакомых — как раз когда заканчивал «Преступление и наказание». Любопытны рукописные пометы самой Анны Григорьевны на томах седьмого подготовленного ею издания полного собрания сочинений Достоевского. На полях «Преступления и наказания», например, на странице со словами матери Раскольникова «Прощай, Родя, то есть до свиданья; не люблю говорить «прощай» Анна Григорьевна сделала запись о том, что и сам Федор Михайлович бывал недоволен,»когда люди, которых он любил, говорили ему «прощайте», и всегда отвечал: зачем «прощайте», лучше — «до свидания».

Все потом пригодилось — и фотографии, и офорты, и открытки, и акт окружного суда по делу о нарушении газетой Достоевского «Гражданин» цензурных правил (писатель признал себя виновным и даже отсидел два дня в тюрьме). Всю бережно собранную коллекцию Анна Григорьевна передала в Императорский Российский исторический музей имени Александра III (нынешний ГИМ), где был создан Музей памяти Достоевского. После смерти ее в 1918 г. коллекция пополнила фонды музея-квартиры Достоевского, входящего в состав Государственного литературного музея. Самое ценное в ней представлено сегодня публике и наглядно демонстрирует, что такое преданная и умная жена писателя. Действительно, случай Анны Григорьевны в русской литературе практически уникальный.

До 18 августа




Телеканал "Культура", 11 июля 2013 г.
Жизнь и творчество Достоевского - в экспозиции Литературного музея

В столице, в Нарышкинских палатах Высоко-Петровского монастыря, главном здании Литературного музея, открылась выставка, тема которой – жизнь и творчество Достоевского. Фраза в названии - «Всё мною собранное» - звучит от лица супруги писателя. Извлечь действительно внушительный багаж наследия Фёдора Михайловича посчитали необходимым в дни симпозиума Международного общества Достоевского. Его участники получили уникальную возможность увидеть и прочувствовать свидетельства той эпохи. Рассказывают «Новости культуры».

«Все мною собранное» – за этой короткой строкой из дневников Анны Достоевской – кроется более 5 тысяч предметов, связанных с именем ее мужа, для которого она была не просто женой – секретарем, стенографисткой, издательницей, собирательницей его наследия. На нынешней выставке – по причине нехватки места – представлено около 200 экспонатов.

«Она собирала абсолютно все, что с ним связано, шла по его следам, не разлучалась с ним ни на минуту даже после его смерти. Это материализованная летопись Достоевского», - объясняет автор выставки Генриетта Медынцева.

На этом фото – Анна Достоевская, уже в возрасте, снята в окружении вещей, многие из которых можно увидеть на выставке. Диван, на котором сиживал Федор Михайлович, множество фотографий, связанных с вехами жизни писателя: фото умершего сына, дома, в которых семья останавливалась в Европе, портреты друзей, иллюстрации к книгам. Отдельная витрина посвящена женскому кругу общения Достоевского. Вот полотенце – подарок от поклонниц таланта. Напротив – сиреневая погребальная лента со знаменитой надписью: Каторжнику-пророку Достоевскому – от учеников. В соседней витрине – фантик от конфеты с изображением писателя. Оказывается, были в России и такие сладости. Посмертная маска Федора Михайловича работы скульптора Бернштама. Он же сделал бюст Достоевского. Анна Григорьевна хотела видеть его как надгробие, однако официальный конкурс выиграл другой мастер.

«Анна Григорьевна очень сокрушалась, но здесь ничего нельзя было поделать. Вы можете на этой выставке увидеть посмертную маску, которой она была очень довольна. Ей казалось, что он такой живой, он заснул и спит счастливый», - отмечает Генриетта Медынцева.

Анна Григорьевна не просто сохранила все, чего прямо или косвенно касался Достоевский. Она создала первый музей писателя. Члены Международного общества Достоевского, которые в эти дни собрались в Москве, на родине классика, не упустили шанс увидеть хоть небольшую часть коллекции. Парадоксально, но все 14 предыдущих симпозиумов Международного общества Достоевского проходили вне России.

«Тут все совпало. Международный конгресс – это приезд в Москву многих десятков ценителей, а для нас это повод, наконец, показать сокровища, которые находятся в фондах музея», - считает директор ГЛМ Дмитрий Бак. Извлеченные из фондов всего на месяц – столь старые документы нельзя дольше подвергать воздействию света.

«Анна Григорьевна - совершенно потрясающий бизнес-менеджер. От нее не ускользала ни одна мелочь, и она вносила порядок в довольно хаотичную жизнь Достоевского. Если бы ни она, мы бы много о нем никогда не узнали. К тому же Анна Григорьевна понимала, что главное для Достоевского – стабильность. И она создала ему эту стабильность – домашнюю, экономическую», - объясняет Дебора А. Мартинсен.

Достоевский не любил, когда говорили «прощай». Предпочитал «до свидания». Об этом рассказывает рукописная надпись в конце страницы одного из его романов, сделанная рукой Анны Григорьевны. Женщины, уверенной, что потомки прочтут даже случайные ремарки, связанные с именем Федора Достоевского.




03.07.2013
Литературная жизнь

<...>10 июля, в среду<...>
В главном здании Литературного музея, Нарышкинских палатах Высоко-Петровского монастыря (Петровка, 28, м. «Трубная») состоится вернисаж по случаю открытия выставки «Всё мною собранное…»: портреты Достоевского, его письма, документы, книги с автографами, прижизненные издания, тома собраний сочинений, изданных супругой писателя Анной Достоевской; посмертная маска классика, свидетельство о смерти; рукописи театральных инсценировок начала ХХ века с цензурными запрещениями, иллюстрации, диван из подмосковного Люблина, где Достоевский заканчивал роман «Преступление и наказание». Начало в 19.30. Выставка пройдет с 11 июля по 13 августа.




«Я за национальное тестирование, пусть даже его имя напоминает о Бабе-яге»
Литературный критик, переводчик, профессор РГГУ Дмитрий Бак о проблемах современного образования

15 июня 2013 г., Борис Пастернак

Совсем недавно он поменял должность проректора по науке Российского государственного гуманитарного университета на директорство в Государственном литературном музее. Но он и прежде был интегральной фигурой, «универсальным солдатом». Редкий культурный проект, особенно из тех, что находятся на острие, в точке роста, обходится сегодня без него — он и автор идей, и эксперт, и лектор, и член жюри А еще — и поэт, и переводчик («у меня четыре языка — родные»), и футболист (кандидат в мастера спорта, между прочим).

На вопросы обозревателя «МН» Бориса Пастернака о насущных проблемах образования, кризисе болонского процесса, ученых степенях, рейтингах вузов и едином государственном экзамене отвечает Дмитрий Бак.

— Дмитрий Петрович, ежедневно слышу разговоры о состоянии образования, время такое, наверное — выпускные экзамены, зачисление в вузы, защита дипломов. Просто крик стоит: «Катастрофа!» На ваш взгляд, действительно катастрофа или это такая катастрофа, которая наблюдается ежегодно, причем уже не первый век? Чем нынешняя «катастрофа» отличается от всех предыдущих?

— Нечто похожее на катастрофу, конечно, есть. Впечатление такое, что еще немного — и точка возврата будет пройдена. Но дело в том, что это не только российское, но и общеевропейское явление. Не мировое, а именно европейское. В 1999 году была подписана Болонская декларация, начался так называемый болонский процесс. В 2010 году по плану он должен был завершиться. О нем сейчас мало кто говорит, но процесс-то пошел и не прошел.

— Погодите. Я считал, что болонский процесс — это поездки студентов в гости друг к другу, обменное обучение...

— Не совсем так, в Болонской декларации закреплено несколько принципов. Во-первых, в образовании обязательно выделяются два уровня. Первый уровень — подготовка исполнителей кем-то поставленных задач, второй — подготовка руководителей самостоятельных проектов. А еще болонский процесс — это интернациональная накопительная система зачетных баллов и это мобильность, которая опирается на принципы демократии и доступности образования. Но ведь если в одной стране образование лучше, а уровень жизни ниже, то возникает миграция дешевой рабочей силы, утечка мозгов. Беда в том, что демократический проект и либеральный проект с 11 сентября 2001 года дали сильные трещины. Мы все это чувствуем на разных уровнях. Так что серьезные проблемы в образовании — это не чья-то злая воля, не чей-то некомпетентный подход, хотя и этого хватает. Это просто вызов, который был осознан в конце прошлого столетия. На него нужно дать правильный ответ.

Тебя вооружают очень хорошим инструментом, отверткой — а винта 
больше нет

— А в чем этот вызов состоит?

—В ХIХ и ХХ веках можно было сразу научиться тому, что тебе может пригодиться на всю жизнь. А сейчас тебя вооружат очень хорошим инструментом, отверткой — а через пять лет оказывается, что винта больше нет. Человек пребывает на рынке труда лет сорок, за это время реестр профессий меняется несколько раз. Но это входит в противоречие с российско-германской системой образования, заложенной еще Уваровым и Гумбольдтом и основанной на преобладании не прикладных, а фундаментальных дисциплин, на сплошном многолетнем чтении базовых курсов. И установка на свободное передвижение между вузами — она лукава. В Европе можно заработать сто двадцать баллов в одном университете, остальные в другом и третьем — и это все тебе зачтется до кучи. У нас так не принято, внутрироссийской мобильности как не было, так и нет — сразу выходи на экспорт! И система наших государственных образовательных стандартов противоречит духу болонского процесса. Бывает, что при отъезде в другую страну наш студент недобирает то, что согласно стандарту должен был получить у себя, пропускает ряд курсов, и напротив, получает то, что ему здесь не перезачтут.

Еще одна проблема — ученые степени. У нас их две, а во многих странах одна. По новому закону об образовании аспирантура теперь — это не время работы над диссертацией, а еще один уровень учебы. Кроме того, аспирантура во многом дублирует магистратуру, там тоже надо защищать диссертацию. Может показаться, что мы нашу первую ученую степень маскируем под уровень образования, чтобы соответствовать болонскому процессу, где степень одна.

— Вы считаете, что разумно было оставить степени магистра и доктора?

— Именно так. При этом кандидаты наук разделили бы судьбу народных артистов СССР — жили бы себе и работали без всяких ограничений. Я сам кандидат наук и говорю это без всякого высокомерия по отношению к коллегам. Кстати, в девятнадцатом веке в России так все и было. Выпускник университета получал одну из двух «учебных» степеней: либо «действительный студент», либо «кандидат» — по-нашему, синий диплом либо красный, с отличием. То есть лучшие выпускники получали степень, фиксировавшую, что они являются кандидатами в ученые. А у нас первая ученая степень, получившая свое наименование в первые годы советской власти, фиксирует парадокс: ее обладатель вроде как только «кандидат в ученые». До 1917 года магистр был выше кандидата, то есть отмечал переход человека от студенчества к карьере ученого, которому надо было защитить две диссертации — магистерскую и докторскую. Сейчас же у нас де-факто не две, а три диссертации, считая магистерскую. Как видим, дело это очень неясное, смутное.

— Смутное только у нас?

— Ни в одной стране переход к болонским нормам не был сделан так резко. Это с одной стороны. Хотя с другой, некоторые программы образования так и остались пятилетними, для абитуриентов полная путаница. В самой Болонье, надо сказать, к болонскому процессу относятся скептически.

— Вот уже лет четыреста?

— Даже больше, это же старейший в Европе университет. Такого жесткого и однозначного перехода на болонскую систему, как в России, не было ни в одной европейской стране. На преподавателей легла огромная нагрузка: новая отчетность, методики, освоение технологий во много раз превысили само содержание учебного процесса. Под давлением необходимости изготовления огромного количества документов, никак не влияющих на качество обучения, даже былые сторонники болонских реформ утрачивают оптимизм — я из их числа. Возьмем изначально верное требование изменить соотношение аудиторной работы и самостоятельной. Конечно, невозможно в двадцать первом веке просто воспроизводить в аудитории общеизвестные факты — столько доступно книг, электронных ресурсов. Но дело дошло до крайности.

Я много лет читаю курс русской литературы ХIХ века, это пора ее высших достижений. Когда-то на это отводилось около тридцати лекций, потом семнадцать, двенадцать. Сейчас критическая точка сокращения пройдена: надо все уложить в восемь лекций, а это Тургенев, Гончаров, Толстой, Достоевский, Островский, Фет, Некрасов... Я вижу, как меняются методики, но ядро-то филологического образования остается: научить человека понимать разного вида тексты, тут мало что изменилось.

— Так что, российская и европейская системы образования состыкованы насильственным образом?

— Я не сторонник теории заговора. Мол, появились злые люди и хотят разрушить российскую систему образования. Но я понимаю, что технократический мир предложил нам вызов, на который мы пока не смогли ответить. Технологии питаются людьми. Чтобы оставаться на рынке, люди должны совершенствоваться быстрее, чем способны меняться такие консервативные материи, как образование. Но пока развитие технологий, «оболочек» продукта оказывается важнее, чем продукт, — и это драма нашего времени.

Возьмите рейтинги университетов — дело сугубо коммерческое. Есть правила, по которым они составляются: одни по экспертным мнениям, другие по «объективным», цифровым показателям. Но это же все тоже лукавые цифры! Место в рейтинге — результат огромной работы людей, которые специально трудятся над тем, чтобы рейтинг повышать. Индекс цитируемости, например, можно нагонять искусственно. Мир меняется, понятно, что победит не соха, а трактор. Но буквально за последние десять лет, за годы болонского процесса, произошло превышение методологии и отчетности над смыслом образования.

Американский профессор, читающий по-английски индийским студентам спецкурс по Пушкину, принесет российскому вузу 
больше всего рейтинговых очков

Я студентов на лекции спрашиваю: что сейчас между нами происходит? Ну понятно: я отрабатываю оклад, выполняю учебную нагрузку. А вы зарабатываете диплом о высшем образовании, получаете за мой курс сколько-то баллов. Но неужели только это? И все отвечают: нет, не только. Между нами происходит общение, которое не может быть замещено никаким компьютером и не измерено никакими баллами.

— Я правильно понимаю: мы, включившись в болонский процесс, начали готовить целое поколение как бы не для себя?

— Ну да, создаем зону открытого европейского образования, наподобие зоны евро или шенгенских виз — и с теми же проблемами. На самом деле ведь и к нам должны ехать учиться из других стран. В мониторинге эффективности, который в прошлом году был запущен Министерством образования, был такой критерий — доля иностранных студентов, окончивших данный вуз. Если эту логику довести до предельного уровня, получится, что идеальным по эффективности станет тот вуз, в котором русскую литературу на иностранном языке приезжим студентам преподают приезжие профессора. Американский профессор, читающий по-английски индийским студентам спецкурс по Пушкину, принесет российскому институту больше всего рейтинговых очков. Мы к этому стремимся?

— Так что, нам возвращаться к уваровской системе?

— Метафора такая: условный китайский путь. Или японский. Мы знаем примеры, когда модернизация осуществляется при сохранении национальной культурной специфики. Но все должно быть тщательно продумано. Образование это что — удовлетворение нужд общества или потребностей личности? В Америке считается, что человек сам способен, условно говоря, правильно выбрать курсы. А мы все стремимся за студента решить, что нужно филологу, а что физику. И закрепляем все это в госстандарте. Да, американская система выглядит лоскутной: курсы по раннему Тургеневу, позднему Андрею Белому — а на выходе почему-то филолог-русист, про Толстого, может статься, и не слыхавший. Общий, средний по больнице уровень в итоге ниже, чем у нас — на российских филфаках будь добр и про Толстого ответь, и про Глеба Успенского. Но вершины в зарубежных университетах — выше, лучшие студенты не отягощены обязаловкой стандартов, целенаправленно тратят свое время на главное и существенное.

— Мы с гордостью повторяли, что наш школьник знает про Соединенные Штаты гораздо больше, чем американский — о России.

— Это правда.

— А потом, похоже, подумали: а зачем нам это? Зачем нашему школьнику так много знать? Пусть и мы о них не будем знать.

— По степени продвинутости школьников в разных науках мы впереди. Но ведь за океаном университет и школа логичнее состыкованы — что не получено в 12-летней школе, можно будет добрать в университете. Лет через десять вообще наступит эпоха нейронета.

— Что это за зверь?

— Возможность прямого ментального подключения к сетям. Если спросить у вас, когда, к примеру, умер Перси Биши Шелли, вы скажете: «Не помню, сейчас посмотрю в википедии». А завтрашний человек скажет: «Сейчас» и — мысленно подключится к общей памяти. У него вообще исчезнет потребность держать что-то в собственной голове.

У нас на глазах происходит, по сути, рождение нового биологического вида homo, об этом пишут и академик Вячеслав Всеволодович Иванов, и Юрген Хабермас, крупнейшие думатели современности. Кстати, я знаю, куда в развитых странах скоро пойдут деньги налогоплательщиков! Знающие люди говорят: расшифровать геномы отдельных людей — это значит узнать только отдельные фразы на языке эволюции. А чтобы понять язык в целом, надо расшифровать геномы всех людей. Вот в ближайшие десять лет денежки на это и уйдут, снова технологии съели человека! В результате при приеме на работу человеку скажут: не нравится нам ваша 345-я хромосома, через два года у вас появится вредная привычка, вы нам не подходите.

Что говорит Хабермас в блестящей книге «Будущее человеческой натуры»? Человек (неважно, атеист или верующий) — изначально нравственное существо, его самоощущение строится на том, что он сотворен неведомым для него образом. Но генное протезирование стало реальностью, и если ты узнаешь, что у твоего ребенка возможна опасная болезнь, ты не сможешь отказаться от возможности его спасти. То есть человек нравственно и бытийственно станет другим биологическим существом, которое сможет технологически управлять эволюцией.

С другой стороны, у многих растет ощущение исчерпанности мировых религий, их превращения в ритуалы. Может быть, наступает новое «осевое время», о котором писал Карл Ясперс, то есть время формирования новых учений, которые завоюют мир? Ну — далеко мы с вами заехали, господи прости.

— Вы ощущаете приближение этого нового времени?

— Приведу литературную аналогию. Что читателям казалось в конце ХIХ века? Гончаров не пишет, умирают Достоевский, Тургенев... Поднялась какая-та мелкая бульварная литература, антинигилистический роман, а великая русская литература измельчала и кончилась. Но ведь уже живут Чехов и символисты. Еще не пишут, правда, но уже думают. Следующая эпоха в литературе и культуре начинается всегда раньше, чем будет осознана современниками. Мы еще не знаем, что именно это будет, но это уже где-то есть — новая и цементирующая метафизическая идея, она растет.

— Очень интересно. Однако приземлимся. Опять скандал с ЕГЭ, масса народа потирает руки от радости — провал, ничего у них не получается!

— Знаете, в принципе я за национальное тестирование, пусть даже его имя напоминает о Бабе-яге. Но тест не может быть единственным инструментом при поступлении в вуз.

— То есть я должен прийти со своими баллами ЕГЭ и услышать: «А теперь давайте поговорим»?

— Или написать эссе. Как делается во многих странах? Последний класс в школе уходит на то, что человек рассылает в пятьдесят адресов эссе. Его не спишешь, у тебя потом спросят. Положат перед собой листочек и попросят объяснить, почему ты написал это и это, почему ты хочешь стать биологом или геологом. Приходит тебе десять ответов.

Или в конце концов традиционные экзамены — чем они были плохи? Плюс ЕГЭ, плюс портфолио, плюс балл аттестата. ЕГЭ сам по себе не худая вещь. Худо то, что на него так отвратительно реагирует само образование. Процесс обучения превращается в натаскивание — вот это катастрофа.

— Если не секрет. Смена работы у вас как-то была связана с тем, что РГГУ в прошлом году объявили «неэффективным вузом»?

— Ни в коем случае, я патриот своего университета, шутка ли, преподаю в нем двадцать второй год. У РГГУ есть объективные трудности, пассионарный период развития вуза, как и театра, лет двадцать. Нужны новые идеи, я уверен, что они есть и будут реализованы, я буду в этом посильно участвовать. Да я и не уходил никуда, возглавляю кафедру, ни на один час не уменьшил учебную нагрузку. Счастлив тем, что многое из того, что я сделал как проректор, продолжает работать. А развитие Гослитмузея, где я сейчас работаю, — это новая задача, трудная, завлекательная, прекрасная. ГЛМ — живой факт культуры и ее история, в будущем году музею исполнится 80 лет. Литмузей — это ведь какой-то подземный монстр. У нас не только рукописи и мемориальные дома писателей, у нас есть фонды редких книг и аудиозаписей, живописи и графики, дагерротипов, мебели, лубка Экспонируется сейчас всего 1,35% музейных предметов, это ведь ненормально. Музей должен заработать в полную силу, для этого нам необходимо новое здание, способное вместить обширную экспозицию, его выделение — государственная задача, я в этом убежден. Я разделяю жесткую политику Минкультуры: нельзя держать людей на низких зарплатах, но нельзя и надеяться, что все упадет с неба. Нужно что-то делать. И та повышенная ответственность, которая вменяется сегодня директорам музеев, — это правильная линия.

— Многие музейщики, мне кажется, чувствуют себя просто хранителями, а...

— ...не коммуникаторами? Это есть. И это во многом правильно. Основная функция музея — хранение и изучение, без этого невозможна никакая коммуникация. Современный музей должен быть более открытым, но все же не распахнутым настежь, как театр. Он должен разговаривать с человеком, но не на языке штампов, а на языке хорошей литературы. Я знаю, как это сделать, — и это точно будет сделано.


Сам себе университет

Дмитрий Бак — литературный критик, переводчик, кандидат филологических наук, профессор Российского государственного гуманитарного университета. Окончил филологический факультет Черновицкого университета, преподавал в своей alma mater и в Кемеровском университете. Первым его большим проектом в Москве стал Историко-филологический факультет РГГУ: в 1992 году Дмитрий Бак вместе с профессором Галиной Белой стал одним из создателей «компартивистской» концепции факультета. В соответствии с этой концепцией студенты ИФФ (позднее преобразованного в Институт филологии и истории в составе РГГУ) получали (и получают по сей день) двойную специализацию — по истории, литературе, культуре России и одной из зарубежных стран. Впоследствии стал директором Центра новейшей русской литературы и проректором РГГУ по научной работе; последнюю должность он покинул в феврале этого года после назначения директором Литературного музея. Был приглашенным лектором в университете Гумбольдта (Берлин), университете Лексингтона (США) и Ягеллонском университете (Краков).

Бак регулярно участвует в литературных программах на радио, в телепрограммах канала «Культура». На канале «Бибигон» он создал цикл уроков по русской литературе для школьников старших классов.

Входит в состав жюри литературной премии «Русский Букер», российской национальной премии «Поэт», премии «Просветитель», в 1999–2005 годах был членом жюри литературной премии им. Аполлона Григорьева. Член совета экспертов национальной литературной премии «Большая книга», общественного совета независимой литературной премии «Дебют». Является автором проекта «Всероссийская литературная премия «Студенческий Букер». Главное из нелитературных увлечений — футбол.




Дом В.Я. Брюсова
Музей литературы Серебряного века

11 июня 2013 г., Елена А. Дони

Культурная эпоха в истории России на рубеже XIX и XX веков, условно названная Серебряным веком, продолжалась примерно 30 лет — с 1890-х по 1920-е годы. И неслучайно Музей литературы Серебряного века разместился в доме, где прожил последние 14 лет своей жизни один из «старших» символистов Валерий Брюсов, ведь именно с его знаменитого однострочного стихотворения «О закрой свои бледные ноги» многие начинают отсчет символизма как первого нового явления литературы в конце XIX века.

Особняк на проспекте Мира (во времена Брюсова это была 1-я Мещанская улица) построен архитектором Владимиром Чагиным в стиле модерн для московских купцов Баевых, один из которых, Иван Кузьмич Баев, был участником московского литературно-художественного кружка. Когда председатель правления этого кружка Валерий Брюсов начал искать новое жилье, Иван Баев предложил поэту снять у него первый этаж в новом доме. Позднее, когда москвичи стали именовать жилье поэта домом Брюсова, купец Баев обязательно уточнял с досадой: «Дом не Брюсова, а мой!»

Экспозиция музея включает мемориальный кабинет поэта, где практически все предметы являются подлинными, и постоянную экспозицию, посвященную Серебряному веку.

Кабинет В.Я. Брюсова

Здесь все предметы мебели — люстра, картины, гравюры, книги — мемориальные. Брюсов прожил в этом доме 14 лет. Поэт писал: «Я люблю город, и жизнь вне Москвы, вне того городского шума и сутолоки, которые меня окружают, мне не под силу».

Раскрытый том «Поэзии Армении» на письменном столе

Брюсов был одним из первых переводчиков армянской поэзии на русский язык. Издание сборника «Поэзия Армении» (1916) стало ответом деятелей русской культуры на геноцид армян в 1915 году. Брюсов не только сам переводил стихотворения на русский язык, но и привлек к работе лучших поэтов своего времени — А. Блока, К. Бальмонта, В. Иванова, В. Ходасевича, С. Шервинского. В 1923 году Брюсову было присвоено звание народного поэта Армении. Его имя носит Ереванский лингвистический университет. Кроме армянских поэтов Брюсов переводил на русский язык произведения Верхарна, Верлена, Расина, Уайльда, Гете, Вергилия, Авсония и многих других французских, английских, латинских и немецких писателей, много занимался теорией перевода, создав собственную переводческую школу.

Картины и литографии на стенах кабинета

Справа от письменного стола — литография с портрета Брюсова работы М. Врубеля: хозяин кабинета запечатлен в период написания «Огненного ангела», самого знаменитого своего романа. На стенах кабинета графические и литографированные портреты кумиров Брюсова — Пушкина, Верхарна, Теннисона, Альфреда де Виньи, Данте. О Пушкине Брюсов написал 82 печатные работы. Русскому читателю поэт во многом открыл бельгийского поэта Верхарна и французского поэта Верлена, а о великом итальянце создал сонет в 1912 году:

И надо мной, печальным и бессонным,

Лик Данте, вдаль глядящий со стены.

Библиотека В. Брюсова

В библиотеке насчитывается около 6 тыс. книг, в экспозиции представлено более 1 тыс. экземпляров. Книги размещены на стеллажах в том порядке, какой был у Брюсова, то есть по разделам: словари, русская и зарубежная литература, философия, искусствознание, литературоведение. Интересно, что в библиотеке Брюсова представлены и редчайшие издания — книги XVI века, в том числе сочинения Агриппы Неттесгеймского, немецкого философа, алхимика, писателя и врача эпохи Возрождения, ставшего одним из персонажей романа «Огненный ангел».

Фотография поэта с женой, Иоанной Матвеевной

Иоанна Матвеевна, урожденная Рунт, вышла замуж за Брюсова в 1897 году и была его верным другом до смерти поэта в 1924 году. Именно она сохранила все вещи Брюсова, его архив и готовила к изданию произведения поэта. До 1970-х годов — при жизни и после смерти хозяйки — в доме, как и во времена самого поэта, собирались литераторы, читали стихи и обсуждали новые произведения. Иоанна Матвеевна пережила мужа более чем на 40 лет и скончалась в 1965 году.

Экспозиция «Серебряный век русской литературы»

Художественное решение экспозиции музея — кабинета, гардероба, лестницы и второго этажа создал музейный художник Авет Александрович Тавризов. Экспозиция второго этажа — целостная композиция из шести залов, где все, начиная от содержания витрин и заканчивая афишами и картинами на стенах, рассказывает посетителю об эпохе, когда творили и символисты, и акмеисты, и футуристы, и реалисты.

Фрагмент интерьера редакции журнала «Весы»

Журнал выпускался издательством «Скорпион» с 1904 по 1909 год, и редакция журнала находилась в здании московской гостиницы «Метрополь». Главным редактором и идейным вдохновителем издания был Валерий Брюсов. Один из номеров, представленных в экспозиции, посвящен культуре Японии: Брюсов был первооткрывателем поэзии Страны восходящего солнца для русских читателей. Удивление вызывает царская цензура, допустившая выход этого номера «Весов» в самый разгар Русско-японской войны.

Пирамиды вечности в зале поэзии 1910-х годов

Сборники стихов четырех выдающихся поэтов, появившиеся в русской литературе в начале 1910-х годов — «Вечер» А. Ахматовой, «Камень» О. Мандельштама, «Чужое небо» Н. Гумилева, «Вечерний альбом» М. Цветаевой, выделены в отдельную экспозицию зала. Первые три имени принадлежат ключевым фигурам акмеизма (от греч. «акме» — «высшая степень, вершина»), заявившем о себе в 1912 году в программной статье Гумилева в журнале «Аполлон». Интересно, что акмеизм — явление петербургское, а москвичка Цветаева не принадлежит ни одному из поэтических направлений, хотя ее первые публикации привлекли внимание обеих литературных столиц.

Шарж «Кафе «Привал комедиантов»

Художник С. Поляков в 1916 году нарисовал знаменитое питерское кафе «Привал комедиантов», где часто собирались поэты и писатели Серебряного века. На рисунке изображены А. Блок, В. Пяст, К. Бальмонт, Н. Гумилев, Г. Иванов, А. Ахматова, В. Ходасевич, О. Мандельштам и другие. Уже через несколько лет кого-то из них расстреляют, кто-то умрет, кто-то эмигрирует — на пороге революция. Но пока они еще вместе, рядом, живы, читают и слушают стихи.

Авангард и реализм Серебряного века

В центральном зале среди многочисленных художественных шедевров — картины Малютина, Туржанского, Серова, Кустодиева — представлены «Яблоки» Петрова-Водкина и «Пейзаж на берегу Оки» Поленова. Эти работы отражают две противоположные тенденции искусства начала XX века — реализм и авангард.

Портрет В.Ф. Ходасевича

Ходасевич бывал в доме Брюсова, дружил с его младшим братом Александром, впоследствии известным археологом. Портрет создан племянницей — художницей Валентиной Ходасевич в 1915 году. На нем поэт изображен сидящим в кресле и пристально всматривающимся в наступающий новый век:

Дорогой снов, мучительных и смутных,

Бреди, бреди, несовершенный дух.

О, как еще ты в проблесках минутных

И слеп, и глух!


Афиши в зале футуризма

Почти все свободное место на стенах этого зала отдано многочисленным афишам предреволюционных и революционных лет. «Пролеты аэропланов и пробеги автомобилей дают новое мироощущение», — заявляет с одной из афиш поэт В. Каменский. Под афишей — знаменитый манифест футуристов «Пощечина общественному вкусу» с призывом «бросить Пушкина с парохода современности». А вот афиша про вечер поэтов в Кутаиси — выступают армянский поэт О. Туманян, грузинские поэты Т. Табидзе и П. Яшвили. Афиша напечатана на обоях: в годы революции бумага была дефицитом. Рядом — афиша спектакля «Мистерия Буфф» о постановке В. Мейерхольда и В. Маяковского в оформлении К. Малевича. Одна из шуток судьбы — фамилии многих символистов начинаются на букву «Б» (Блок, Бальмонт, Белый, Брюсов), а футуристов — на «М» (не только Малевич, Мейерхольд и Маяковский, но еще и основоположник направления итальянец Маринетти).

Портрет С. Есенина работы художника Якулова

Это первое художественное изображение поэта. Не кабацкий хулиган, а юноша с нимбом и с ягненком на руках — так первые христиане изображали Христа. Рядом экспонируются первые сборники Есенина «Радуница» и «Голубень».=

Фотографии и копии с портретов А.С. Пушкина

В центральном зале представлена фотография с портрета Пушкина работы Тропинина, которую подарили Бунину его друзья и коллеги в день вручения поэту Пушкинской премии в 1909 году. Среди автографов на фотографии — подписи Телешова, Вересаева, Зайцева, Белоусова.

В Пушкинском зале музея, так называемом фонаре, можно увидеть копию портрета О. Кипренского работы Н. Нератовой.

Когда наступил закат Серебряного века, Блок в предсмертном стихотворении, написанном в феврале 1921 года, обращается к Пушкину: «Дай нам руку в непогоду, помоги в немой борьбе». Эпоха завершится смертью Блока и расстрелом Гумилева. Но здесь, в доме Брюсова, Серебряный век по-прежнему продолжается.

Записано со слов заведующего Музеем Серебряного века Михаила Борисовича Шапошникова 




06.06.2013
И болдинский период, и будетлянский
Авторская программа Германа Гецевича в Доме Брюсова

Автор: Моника Орлова

Поэтические чтения Германа Гецевича в стенах Дома Брюсова, отделе Серебряного века Государственного литературного музея, – ежегодная традиция. На этот раз поэт представил публике стихи и переводы, большая часть которых до сих пор не опубликована. Особым местом в творчестве Гецевича стали посвящения поэтам Серебряного века. Прозвучали и новые произведения автора. Герман Гецевич поделился со зрителями размышлениями о сущности Поэзии, о ее эстетическом состоянии в нынешних условиях, рассказал о своих встречах с классиками современной русской литературы: Беллой Ахмадулиной, Андреем Вознесенским, Евгением Рейном, Генрихом Сапгиром.

В канун дня рождения Иосифа Бродского в программе, кроме прочих, прозвучали стихи Германа Гецевича, посвященные памяти этого поэта. Они так понравились сербскому поэту Владимиру Йагличичу, что он перевел их на родной язык…

Гецевич – автор нескольких книг для детей. Его стихи отличаются многообразием форм, жанров, масок и взаимодействующих лиц. Это своего рода человек-театр, пикассоидный тип индивидуальности, в жизни и творчестве которого было много разных периодов: и болдинский, и будетлянский. Но, в какой бы стилистической манере ни выражал себя поэт, меняя формы высказывания, – везде ощутимы личность автора, его мировоззрение, характер и темперамент. О музыкальной пластике поэзии Германа Гецевича писали и еще не раз напишут специалисты. Именно поэтому композиторы охотно работают с этим автором.

В программе «Зодчие Света» приняли участие: композитор Евгения Евпак, солистка Президентского оркестра, пианистка, певица и композитор Екатерина Черноусова, лауреат международных конкурсов Юлия Туляева (скрипка), заслуженный артист России Сергей Степин (тенор), лауреат международного фестиваля «Таланты объединяют мир» и организатор вечера Лариса Косарева (драматическое сопрано), Оксана Шервинская (фортепиано).

 
sideBar
 

Государственный
Литературный
Музей
на


Подпишитесь на рассылку самых свежих новостей музея!